Lost

Чувствую жуткую слабость и озноб. Судя по всему, этот леденящий кошмар кончился. Но что это? Сил пока едва хватает, чтобы не терять сознание, поэтому глаза решаю не открывать. Но я определенно лежу на чем-то теплом и… живом?! — Проснулась? — я резко поднимаю голову и осознаю, что я сейчас совсем не там, где мне положено быть. Каким же образом я оказалась не просто в камере Хонбина, но и, в прямом смысле, на нем самом? Парень смотрит на меня немного непонимающе, а я ловлю себя на том, что любуюсь его лицом. Впервые мне удается рассмотреть его настолько близко, и я даже чувствую, как жар приливает к голове. Всей душой ощущаю, что надо как-то убраться от него подальше, иначе ситуация доходит до абсурда. Попытки настолько жалкие, что я закрываю глаза: кисти рук и лодыжки все еще не чувствуются. — Я бы отодвинулась, но… — я глубоко дышу и сама не знаю, от смущения или от усталости. — Прости. Зато мне хватает ума убедиться, что я не разлеглась тут в неглиже. Слава богам, на мне снова точно такой же балахон, и я понятия не имею, как это произошло. Парень по-прежнему закован в цепи, только его рубашку заменили на новую, и я тщательно рассматриваю её, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Можешь за это не извиняться, мне не неприятно, — негромко говорит он, и я почему-то нахожу отсылку к ситуации с медсестрой в его словах. Я не знаю, что нужно делать. Может, извиниться? Но мне не за что просить у него прощения: в конце концов, я помогла чем могла. Тогда посочувствовать? Нет, для мужчины подобное просто оскорбительно. И почему ему не противно мое присутствие, да еще и с такой степенью близости? Мы не так уж давно знакомы, разговаривали всего раз. Наверное, первое впечатление я произвожу неплохое. Когда мои внутренние рассуждения перестают меня занимать, я прислушиваюсь к дыханию заключенного. Моя голова лежит как раз на его груди, поэтому это даже не нарочно. Ну, так я себе говорю. Он дышит ровно и не очень глубоко, из чего я делаю вывод, что ему не больно. Наверное, раны не были серьезными, а после обработки вообще престали его беспокоить. Он такой теплый и большой, чем-то напоминает мне моего тюленя. Почему его посадили на цепь? Наверное, будет нетактично такое спрашивать. Подумаю над этим чуть позже. На данный момент в голове и так скопилось слишком много вопросов. — Почему я здесь? — все еще упорно смотрю на складочку на его рубашке, чтобы ни в коем случае не поднимать глаза. Хонбин негромко смеется, и я понятия не имею, что его так веселит, но на душе сразу становится как-то тепло и спокойно. Пока он разглядывает что-то в сумраке камеры, я осторожно наблюдаю за ним исподлобья. И его скулы, кажется, умоляют меня до них дотронуться, да так навязчиво, что я с трудом держусь. До чего же я истосковалась по мужской ласке… — Среди медсестер пошел слух, что в тюрьме есть пара несчастных влюбленных, которых разделяют решетки, — он опускает свои глаза на меня, и я тут же впериваю свой взгляд ему в грудь. — А Санхек решил им немного помочь. Когда наконец мое поганое тело начнет слушаться? Смущение уже достигло максимально возможного уровня, и я хотела бы отлететь от Хонбина в противоположный угол. Мне в жизни не было так неловко, как сейчас. Может быть, потому, что я никогда не просыпалась на мужчине в состоянии полной беспомощности. И в одну секунду я понимаю, что именно этого человека представляла в своих пускай и бредовых, но фантазиях. И почему именно его? Сколько ни пытаюсь найти ответ, он будто бы исчезает прямо передо мной, потому сдаюсь. Даже смущение не заставляет меня снова опустить глаза, и я уже без зазрения совести смотрю на него. На его шею и скулы, на его губы и ямочки на щеках, появляющиеся в момент, когда он замечает, чем я занимаюсь. Но я больше не избегаю его взгляда. — Почему ты смотришь на меня так, как будто собираешься съесть? — неожиданно спрашивает Хонбин, все еще улыбаясь. — Потому что я голодная, — пусть понимает это, как хочет, потому что я, в любом случае, голодна во всех возможных смыслах. И он будто бы знает правила этой игры, потому что его слова становятся всё двусмысленнее. — Могу предложить тебе себя. И я, похоже, в этом раунде проигрываю, потому что определённо краснею из-за подобного. А вот моему собеседнику, судя по всему, все это даже нравится. — Прекрати, мне и так достаточно стыдно, — я сдаюсь и даже признаю свое поражение. — Поэтому можешь остаться, и мне не станет неприятно, — медленно и четко говорит он, словно собираясь отключиться. Эти его слова заставляют меня задуматься о том, как и когда мне придется покинуть эту камеру и вернуться в свою. И что случится, если обо всём узнает Ли Джехван? Не будет ли у Хека неприятностей? Боже, я снова кого-то подставляю. Хонбин вырывает меня из мыслей и заставляет вздрогнуть: его голова падает на мою, и я слышу его сонное сопение. Ему настолько комфортно, что он способен даже заснуть в моей компании? Все это так для меня странно. Тем не менее, мне тепло. Так уютно, как не было уже очень продолжительное время. Мои конечности постепенно приходят в норму, но я не собираюсь отстраняться от единственного источника тепла в этой тюрьме и кладу руки на его спину, прижимаясь еще сильнее. Его грудь тихо поднимается под моим ухом, и я чувствую теплое дыхание макушкой головы. Такая невинная безмятежность заставляет мое сердце раз за разом больно сжиматься в понимании хрупкости этого недолго удовольствия. Реальность не отпускает меня, не дает уйти в счастливое беспамятство. Я помню: мы всё ещё в клетке. Перед обходом, которые, как оказалось, проводятся дважды в сутки, нашу мрачную обитель навещает Санхек: он с таинственной улыбкой ставит нас в известность, что сегодняшнее свидание окончено. Я растерянно смотрю на Хонбина, который, судя по его виду, погрузился в прострацию. Но в следующую секунду выражение его лица преображается, и на щеках снова показываются очаровательные впадинки-ямочки. — Не мерзни там, ладно? Если бы у нашей псевдопары были фанаты, они сошли бы с ума, потому как от нежности его слов быстрее бьётся даже моё испытанное ужасами сердце. При помощи надзирателя я поднимаюсь на ноги, незаметно пытаясь оттянуть тот неприятный момент, когда кончики моих пальцев оторвутся от разгоряченной кожи моего соседа-заключенного. Что я делаю? Мне в голову будто ударяет действительность: я не заслуживаю смягчения наказания и такого излишне снисходительного отношения к себе. Я, черт возьми, без задней мысли отнимала чужие жизни. И ни разу не раскаялась в этом, потому что считала себя орудием справедливости. Надо сказать, мои убеждения всё так же тверды. Очутившись в своей пустой настывшей камере, я сразу поникаю. Здесь даже воздух подталкивает к самобичеванию и размышлениям. Атмосфера унылая, и чувство одиночества принимается за мое уничтожение. Хонбин всего в нескольких метрах, но теперь я осознаю размеры пропасти между нами. Когда эмоции стихают, я вспоминаю, кто я на самом деле. Кем я была сегодня и вчера, о ком в себе я забыла, проснувшись в камере этого мужчины. Я возжелала чего-то, чего не заслуживаю, и стоит уничтожить зачатки этого непонятного мне чувства. От распирающего меня чувства вины, взявшегося неведомо откуда и перемешавшегося с необходимостью отогнать от себя депрессивные мысли, я начинаю ходить по камере. Просто из угла в угол, туда и обратно, снова и снова. Услышав звук скольжения цепи по бетонному полу, будто вспоминаю о присутствии здесь еще одного человека. Понятия не имею, о чем он думает, рассуждает ли на тему нашего сегодняшнего времяпрепровождения. — Что с тобой? — от резкого нарушения тишины я вздрагиваю. Его голос звучит ровно, гладко, будто проникает в моё подсознание, не касаясь ушей. Это одновременно завораживает и пугает, и я все еще не могу уразуметь, что со мной происходит и как я попала под влияние этого заключенного. — Скажи, — я не уверена, что могу спросить его, но внутренняя дилемма становится невыносимой, — почему тебя заковали в цепи? Я не вижу его лица, и, как я уяснила за проведенное здесь время, со здешним освещением эта роскошь невозможна. Но я не унимаюсь, подхожу к самым прутьям в надежде уловить хотя бы общие очертания. — Я скажу, если ответишь на один мой вопрос, — в ответ я молчу, и он, наверное, расценивает это как согласие, посему продолжает: — Ты боишься меня или хочешь знать, почему я сюда попал? Он угадывает мои намерения, чем заставляет напрячься. Я не хотела трогать эту тему, потому как посчитала её слишком личной для обсуждения, но этот вопрос сам вырастает из другого. И Хонбин уже знает ответ. Подобные мне не боятся. Я не уверена, что его грехи вообще сопоставимы с моими, потому не имею права бояться этого человека. Возможно, я совершила нечто худшее. И этот вопрос сегодня никак меня не покидает. — Я расценён как психически нестабильный индивид, — он говорит с усмешкой, — поэтому эти цепи никогда не должны быть разорваны. Он снова избегает прямого ответа, но я больше не допытываюсь. Эта информация не спасет мир и не вытащит меня отсюда, поэтому ей не обязательно быть озвученной. Да и какая разница, почему он здесь? Мне все еще не страшно. Он здесь, через решетку от меня, и я, как бы ни отрицала, предпочла бы его камеру своей. Не потому, что с ним тепло или не так одиноко. Просто есть что-то еще, ощущение нужды в звуках чьего-то дыхания, сбивчивое сердцебиение и чей-то голос в темноте. Человек, который заговорит со мной во мраке. Как пристанище, как точка возврата от сумасшествия. Как последняя остановка, перед тем как окончательно избавиться от оков разума. Кажется, я постепенно теряюсь. Стены кружатся, а я перестаю осознавать, где нахожусь. Почему я здесь? Как мне выйти отсюда? Голову сжимают невидимые тиски, и у меня вдруг возникает мысль, что происходящее со мной — приступ клаустрофобии, которой я, однако, никогда не страдала. Я слышу голос Хонбина, но не могу разобрать и слова: звуки размываются и тают в тишине до того, как я успеваю на них сосредоточиться. Мой приступ сумасшествия прерывается чьим-то гортанным рыком, который будто выдергивает меня на поверхность. Я нахожу себя держащейся за прутья решетки, пальцы белеют от напряжения. Пока прихожу в себя, в конце коридора появляется какое-то движение. И я не сразу различаю в этой движущейся массе Лео, плетущегося в нашу сторону. Он весь дрожит, и его ноги с трудом поддаются контролю, как я могу понять по его неуверенным маленьким шагам. Боже, неужели его тоже мучили? Я крепче хватаюсь за прутья, чтобы не потерять равновесие от внезапно появившейся слабости и пристально наблюдаю за парнем в коридоре, будто бы это ему как-то поможет. Когда заключенный приближается, я вижу, что его губы шевелятся. Он что-то шепчет, повторяет без остановки, но я не могу расслышать, что именно. Я всматриваюсь в его лицо, и тело невольно покрывается мурашками: в его стеклянных глазах очевидное желание убивать. Сказать, что мне страшно, было бы ошибочно, учитывая род моих занятий, но описать это словом «некомфортно» я вполне могу. — Бин… Бин… Бин… — доносится до меня, и наконец ситуация проясняется. Хотя, цель этого визита все еще неизвестна. Поначалу мне кажется, что Лео не видит ни куда идет, ни кто наблюдает за ним из камер, но я ошибаюсь. Он ищет Хонбина? Поравнявшись с моей камерой, он непонимающе смотрит по сторонам, пока его взгляд не останавливается на мне. Мы изучаем друг друга несколько секунд, и ничего не происходит, пока… — Отойди! Отойди от решетки! — как ошалевший, кричит Хонбин, и я падаю на пол ровно в тот момент, когда Лео протягивает свои руки сквозь прутья ко мне. Он шипит, нечленораздельно ругаясь и плюясь слюной, пытаясь дотянуться до меня, а я понятия не имею, чем вызвала такую агрессию. От ощущения этого безумного взгляда на себе и ужасного шума, издаваемого заключенным, моя голова снова дает сбой. Я вижу какие-то вспышки, а потом снова ныряю в темноту. Мое собственное дыхание становится громче, чем все, происходящее вокруг, и я опять теряю понимание окружающей меня суматохи. Но что-то меняется: Лео застывает на месте, больше не глядя на меня. Его взгляд больше ни на что не направлен, он выглядит еще более отстраненным, чем до этого. И я осознаю случившееся, когда мужчина медленно сползает на пол, из последних сил цепляясь пальцами за решетку. Все еще ничего не слышу, не понимаю, как все произошло. Его тело обмякает, руки безвольно застревают в прутьях моей камеры. Я с ужасом наблюдаю, как его покидает жизнь, и всё, что слышу — непрекращающийся оглушительный скрежет цепей. Глаза выхватывают нечто в ладони заключенного, и я, не раздумывая, тянусь к его руке. Кто-то кричит, но я направляю все свои силы, чтобы не упустить эту возможность. Его руки теплые и сухие, пальцы легко поддаются, когда я извлекаю из его хватки связку ключей. От чего они? Стоит мне убрать руку, коридор заполняется работниками тюрьмы, и начинается сумасшествие.