Lost

В тюрьме полная неразбериха. Работники снуют по коридорам бесчисленное количество раз в течение нескольких дней. Большинство надзирателей брошены на охрану камеры Лео, который понемногу приходит в себя. Травматика, как и положено, не оставила ему серьёзных увечий, однако его душевная болезнь прогрессирует, и это не остановить. Его организм уничтожает себя изнутри, а это место только ускоряет процесс. Все мы от того недалеки. Меньше всего я хочу лишиться рассудка в окружении этих людей: беспомощность я не вынесу. Потому случай Лео играет на тех струнах моей души, который я предпочла бы порвать в первую очередь. И зачем он приходил сюда? Хотел ли освободить Хонбина? Для этого принес ту связку ключей, которую я успешно припрятала в дыре своего матраса? Моё сердце сжимается всякий раз, как я вспоминаю нашу первое встречу: он — лишь ребёнок в теле взрослого мужчины, жестоко наказанного за неизвестные мне грехи. Сейчас я лишь надеюсь, что его не станут мучить. И это ожидание не такое уж и глупое, потому как в пытках более нет смысла: Лео лишен рассудка. Но сколько бы раз ни повторяла себе, что-то заставляет меня сомневаться. Ведь он пытался освободить товарища, вероятно, он ещё не совсем потерян. — Тебя кто-нибудь ждёт? — Хонбин продолжает наш разговор, незаметно стихший пару минут назад. — Я имею в виду, там, снаружи. Ловлю себя на мысли, что не могу дать однозначный ответ. А ждут ли? Трезво понимая, что работать больше я не смогу, ставлю под сомнение все свои связи. Для своих коллег и начальника я — лишь способ заработать. Меня наверняка заменили, и жизнь потекла дальше. А что такого произошло? Поймали и поймали. Рави? Думаю, я ошибочно узрела в нём друга. Он, как и остальные, был мне не больше, чем просто напарником. Он не обязан был привязаться ко мне или пытаться вытащить отсюда. Он мне ничего не должен. — Если так долго думаешь, наверное, есть о ком? — усмехается Хонбин, а я тяжело вздыхаю: хорошо, что никто не ждёт. — Связи — обуза, — ещё один призрак моих прошлых убеждений. — Не хотела бы я обречь какого-то на бессмысленное ожидание. — Ложь, — он шепчет, но я хорошо слышу. — Я уже достаточно понял тебя, чтобы знать это. Уже какое-то время с тех пор, как я здесь, он будто пытается читать меня. Спрашивает, изучает. Не знаю, это ли его развлечение или ему правда интересно. И парень словно знает, о чём я думаю. — Это удерживает меня от копания в себе, — чуть громче произносит он, и я, кажется, ощущаю физически, как ясно его поняла. Мы словно держим друг друга, не давая упасть. Но стоит сделать шаг, и мы оба сойдём с ума. В одну секунду, стоит только начать вспоминать, анализировать. Я не знаю, в чём его слабость, но я сама, стоит остаться один на один с собой, вновь возвращаюсь в тот день, в день моего несостоявшегося заказа. Предала ли я себя по итогу? Была ли вообще хоть раз в жизни права? Или, может быть, я никогда не была лучше никого из тех, с кем боролась? Отворачиваясь от заключенного, я каждый раз будто приоткрываю дверцу в этот ад, где мои собственные мысли силятся меня уничтожить. Поэтому я буду в порядке, только пока он здесь, пока говорит со мной, предотвращая моё падение. И только я уверяюсь, что второе моё спасение — сон, как лишаюсь этого. Мне снится дом, который я домом-то называть стала только тогда, когда не смогла туда больше вернуться. Тюлень, горький черный кофе, мужской силуэт у плиты. Стоит мне решить, что это Хонбин, мужчина поворачивается, и я перестаю понимать суть происходящего. Это снова Рави, в привычном для меня состоянии, серьёзный и одновременно очень спокойный. И я уверена, что в его руках кружки и всё так, как на самом деле бывало по утрам после ночной работы, но реальность искажается. Мы вдруг оказываемся в пустом кабинете Эна, и мой напарник стоит в дюйме от меня, сжимая своими широкими ладонями мою шею. Он без злобы смотрит мне в глаза, а его хватка становится сильнее. — Я помогу тебе очиститься, — он говорит это так, будто обращается к ребёнку, — наивное создание. И верно, я ещё ребенок. Теперь я замечаю, как выгляжу, и совсем путаюсь: причем здесь моё детство? А он душит меня сильнее, собираясь убить. Нет, Рави никогда не поступил бы так со мной! И не только со мной: он не тронет ребёнка! Только если ребёнок не есть рассадник зла. А моё зло стоило убить в зачатке. Верно — убей. Так правильно! Но как же твои руки? Нет, не нужно переступать себя из-за подобной мне! Остановись, ты не простишь себя за это! Я сама, сама всё сделаю, только остановись… Он будто обращается в камень, но рук не убирает, его взгляд застывает, направленный на меня, и в этот миг нас насквозь пронзает что-то острое. Тяжело дыша, я просыпаюсь и еле сдерживаю крик. Что за дурацкий кошмар? Я понимаю, что запомнила не весь сон, и по обрывкам не могу понять его суть. Нет, у снов вообще нет смысла! Кабинет, ребёнок, кофе. Это всё никак не связано между собой! Глупости! Я повторяю это себе снова и снова, ногтями впиваясь в плечи. Впервые за моё пребывание здесь мне становится жарко, я, кажется, даже потею. Я не позволю Рави убить себя, только не он. И стоило ли мне на самом деле умереть ещё до того, как я выбрала свою профессию? Профессия. С какой гордостью я говорю об этом занятии. Я просто испорчена. Как сгнивший изнутри плод, я больше непригодна. Этот мир не стал лучше с моим появлением, и хуже без меня точно не станет. Должна ли я всё закончить? — Не хочешь побыть с ним? — я отвлекаюсь от своих мыслей и поворачиваю голову в сторону Санхёка, бросающего на меня печальный взгляд. Прямо перед ним на медицинской каталке лежит обездвиженное тело Хонбина, и я отчаянно начинаю вспоминать, куда и когда его забрали. Видимо, увели, когда я отключилась. Надзиратель всё еще верит в легенду о нашей безнадёжной любви, и я не знаю, зачем мы продолжаем её поддерживать. Наверное, в этом больше нет притворства, и нам всё равно нужен предлог, чтобы оказаться в одной камере. Я смотрю на Хонбина, и в груди становится тесно от одного только вида. Что с ним делали? За что его опять так измучили? Без лишних слов я покидаю свою камеру и подхожу ближе. Он мокрый до нитки, его губы и кожа неестественно посинели, и я с испугом смотрю на Санхёка. — Искусственное утопление, — негромко произносит он. — Он без сознания, всё будет в порядке. Сердце будто останавливается. Здесь и до такого доходят? Он ведь мог умереть, просто задохнуться! Но кого здесь волнуют эти бессмысленные мелочи? Документации нет, правил нет. Поиграл и выбросил — никто даже не узнает. А попробуешь вспомнить — сам окажешься выброшенным. — Ты можешь не пристегивать его? Хотя бы ненадолго, — прошу я, пока надзиратель усаживает Хонбина на его привычное место. Услышав вопрос, он строго смотрит в мою сторону, качая головой. — Ты можешь доверять ему сколько угодно, но это не сделает его другим, — говорит он. — Он может быть опасен даже для тебя. Поэтому ни в коем случае. Да что же такого он сделал? Я никогда не поддамся на эту ложь. Это первый человек в моей жизни, который был удостоен моего доверия. Я не откажусь от него, я не стану жертвой мнения кого-либо, кто связан с этим местом. Может, по ошибке или воле судьбы, но люди, служащие секретной тюрьме никогда не поднимутся в моих глазах. Их слова не будут истиной, я не позволю. Не здесь, не после всего, что со мной сделали. Санхёк оставляет сухую белую одежду, уже который комплект, и несколько махровых полотенец. Не думаю, что они нам положены, потому искренне ему благодарна. С рубашкой заключенного он справляется сам, потому как надеть её на уже закованного Хонбина не получится, но остальное остается за мной. Понятия не имею, из каких побуждений он делает это для нас, но каждый здесь по-своему странный. Если у него такое увлечение, то это, в любом случае, лучше пыток. Поэтому они с Ли Джехваном и не ладят. И когда я остаюсь одна с бессознательным мужчиной, то вдруг ощущаю неловкость. Стоило попросить надзирателя переодеть его полностью. Не то, чтобы я никогда не видела голых парней, но я и не настолько чёрствая, чтобы ничего не чувствовать. Здесь, чёрт возьми, не место для подобного, и никто не говорил, что убийца не может стесняться. Наверное, в своей жизни я всё-таки видела недостаточно, чтобы спокойно пройти через это сегодня. Пока я сижу на полу рядом с ним, Хонбин хрипло постанывает во сне, и я начинаю корить себя за то, что мои сомнения доведут его до болезни. В конце концов, если мне нужно сменить его одежду, то лучше сделать это, пока он не пришёл в себя. Осознаю свою глупость в полной мере, когда наконец-то приходится взяться за смену его штанов. Пытаясь сделать это с закрытыми глазами, только делаю больше ненужных движений, но это выше меня. Пробуя немного подвинуть его, совсем выбиваюсь из сил и уже в который раз удивляюсь, откуда в этом худощавом теле столько веса. Пока внутри меня мечутся мысли о его мышцах, процедура успешно кончается. Постараюсь сохранить эту тайно так долго, как только смогу. Именно для этого бросаю мокрые штаны в сторону коридора, подальше от парня, но уже через секунду бросаюсь за ними, лихорадочно перебирая в голове, что могут подумать те, кто это увидит. Какая же я всё-таки… женщина. Волосы Хонбина все еще мокрые, и я принимаюсь за них, вооружившись полотенцем. Ледяные капельки стекают по лицу, задерживаясь на подбородке, но я не даю им упасть. Осторожно промакивая его висок, я поражаюсь, как этот мужчина может совмещать в себе такую хрупкую красоту и силу. Его глаза всё ещё закрыты, и я позволяю себе сделать то, чего мне так хотелось. Провожу пальцами по его скуле и на мгновение замираю. Когда для меня этого стало достаточно, чтобы быть счастливой? Отгоняю от себя нахлынувшую меланхолию, и быстро вытираю его шею, ненадолго останавливая свой взгляд на кадыке. Как он умудряется соблазнять меня, ничего не делая?! Набрасываю на его голову полотенце и потихоньку сушу волосы, а он всё так же мирно сопит. И будто бы всё хорошо, так спокойно. Но я и понятия не имею, что ему пришлось вытерпеть, чтобы вернуться в эту камеру живым. И что вообще ему довелось испытать за проведенное здесь время, я боюсь представить. Они с Тэгуном здесь определенно давно, и одному богу известно, что с ним творили. В моей голове возникает мысль, что я могла бы поверить в его сумасшествие. Ведь его напарник давно не в своём уме, так почему бы он не мог тоже свихнуться? И всё бы сложилось воедино, если бы не моё сбитое с толку сердце. Я не хочу верить в этом и не стану. Я же говорю с ним, говорила много раз. Он не болен, он всё понимает, он мыслит. А цепи лишь предлог, просто очередная прихоть какого-то психопата. Кому-то нравится видеть его пойманным, и это рождает во мне такую глубокую озлобленность, что я с трудом себя контролирую. Нет, я буду той, кто никогда не станет жертвой этой лжи. Пусть я буду одна такая в этой забытой богом вселенной, но я не сдамся. Он заслуживает хотя бы этого. Я трогаю его пальцы и понимаю, как сильно он замёрз. Может быть, оттого никак не может проснуться? Я набрасываю сухое полотенце ему на плечи, а сама сажусь рядом. Он согрел меня, когда я в этом нуждалась, потому сегодня я согрею его. Впредь я смогу делать для него хотя бы это, потому что тепло — бесценное сокровище в этой потерянной людьми тюрьме.