Lost

— Что же мы сегодня будем делать? — негромко спрашивает Джехван, разгуливая по допросной и то и дело бросая ухмылки в мою сторону. Он всякий раз приводит меня в допросную, прежде чем воплотить наказание в жизнь. Думаю, ему доставляет удовольствие издеваться надо мной таким образом. Наверняка считает, что ожидание раздражает меня, но пытки стали таким частым явлением в моей жизни, что я ко всему охладела. Кроме кое-чего. И именно о нём я думаю, сидя на холодном стуле допросной. Беспокойство о его новых ранах, мысли о долгих разговорах ни о чем заставляют меня держаться. Я всё еще в своем уме. Надолго ли? Надзиратель не спешит с моим наказанием, делая вид, что не сделал выбор, но я давно знаю, что у этого больного есть определенный график. Холодильная камера, плётки, лишение сна, оглушение. Он делает это вновь и вновь, и внутри меня зарождается страх перед этой безысходностью. Замкнутый круг, это не закончится рано или поздно, мне нечего ждать. — Кажется, ты вела себя просто ужасно в последнее время, — он понижает голос, сообщая мне только что возникшие причины моих будущих мучений. — Поэтому я решил сам заняться твоим воспитанием. И для кого только этот спектакль? Он не перестает сочинять оправдания, придумывать всему объяснения, каждый раз ведет со мной вкрадчивую беседу. А я всё чаще размышляю, почему такие люди сами не оказываются в секретных тюрьмах или психушках. Вот она, хваленая справедливость. Так всё и останется, пока этот чёртов мир не рухнет. Сегодня Ли Джехван снова сопровождает меня один: наверное, больше не опасается. Во мне не осталось ничего пугающего и даже настораживающего. Постепенно становлюсь всё более слабой и жалкой. Может, мне не стоит никогда покидать это место? В том мире я, такая, какой меня сделали здесь, больше не выживу. В прошлом у меня хотя бы были принципы, теперь и их не осталось. Больше ни на что не могу решиться, не знаю, права ли, не имею ни малейшего представления, что мне делать. Я опустошена. Думая о своём, я не замечаю, как мы оказываемся в незнакомом мне коридоре. Света здесь больше, чем во всех местах тюрьмы, которые я посетила. Надзиратель открывает передо мной дверь, и толкает внутрь, быстро заходя следом. То, что я вижу, вызывает панику, и я уже не могу успокоиться. Я стою посреди комнаты, обычной жилой комнатушки, которая пропиталась запахами нестиранной одежды и лапши быстрого приготовления. — Добро пожаловать, — я слышу, как щелкает дверной замок, и понимаю, что на этот раз никакие бравады и притворство не скроют моего животного страха. Это место быстро исправило мои представления о жизни, и хвастовство на тему отсутствия в ней страха быстро кончилось. Здесь, в этой тюрьме, я стала бояться даже темноты, и заснуть в тишине теперь почти невозможно — Хонбин говорит со мной на протяжении часов, пока не придёт сон. Наверное, мое существование его тяготит. Мои руки, закованные в наручники спереди, невольно сжимаются в кулаки, когда я чувствую, как ко мне сзади прижимается самый ненавистный мне человек в этом проклятом мире. Я ведь безнравственный жестокий киллер, так какого черта я оказалась в подобной ситуации? Его руки ложатся мне на бедра, и я уже думаю о том, что недолго осталось моему сравнительно новому балахону. Взглядом судорожно ищу спасения, но вся эта комната не на моей стороне. Здесь до омерзения чисто, на столе нет ничего, кроме стакана с карандашами, а высокая кровать застелена так ровно, как я никогда не умела этого делать. Горячие ладони, бесстыдно блуждающие по моему телу, не дают больше отвлекаться от их хозяина, потому как он позволяет себе больше, чем просто наглость. Я дрожу от того, как мне противны моё беспомощное положение и действия этого ублюдка, и чуть держусь, чтобы не закричать. Но как это может мне помочь? Он не оставит меня сегодня, даже если я здесь умру. — Ты ведь сегодня принимала душ, — сбивчиво шепчет он, и я в ужасе вздрагиваю. Насколько же он озабочен мною, что отслеживает такие мелкие подробности? Чем я заставила его проявлять к себе настолько повышенное внимание, в какой момент оступилась? Стараюсь не паниковать и взять себя в руки, но это плохо выходит, потому что я чувствую его язык на своем плече. Он будто бы пробует мою кожу на вкус, а я зажмуриваю глаза, желая потеряться в чертогах своего сознания. Что мне делать, как повести себя, чтобы спастись? И удастся ли мне спастись в принципе? Ли Джехван возвращает меня в реальность одним касанием. Его рука больно сжимает мое бедро в опасной близости от того места, куда посторонним вход воспрещен. Я испуганно выдыхаю, но по-прежнему гордо молчу. И я не уверена, что в этой ситуации такое решение лучшее. Если бы я была податливее, он перестал бы, отпустил бы меня? Такие, как он, берут свое без компромиссов. Он захотел — он получил желаемое. Степень отвращения возрастает, и я на грани срыва. Только не реветь — таково моё главное условие. Его раздражает моя безучастность и равнодушие, потому надзиратель грубо толкает меня в спину. Его силы хватает, чтобы согнуть меня, прижимая кровати, а та оказывается достаточно высокой, чтобы мои ноги оставались на полу. Унизительнее этого в моей жизни еще ничего не случалось, и я закусываю губу, чтобы установить хоть какой-то барьер для своих эмоций. Я всё выдержу, я буду молчать. Он наклоняется ко мне, чуть ли не ложась сверху, и в этот момент я чувствую его напряжение. И что бы он ни шептал, я знаю, что его целью было именно дать мне знать. Жар приливает к голове, и я готова разрыдаться — сильнее прикусываю губу. Он задирает мой балахон и накрывает меня им с головой. Это обстоятельство унижает меня двое больше, чем всё то, что произошло ранее. Будто он считает меня куклой, которую можно взять без вопросов и лишних усилий — просто подойти сзади. Я закрываю глаза и начинаю дышать через рот: меня ненадолго хватит. Делаю плачевный вывод, что даже для убийцы такое оскорбление его достоинства просто невыносимо. Я чувствую его руки, трогающие меня будто бы везде сразу, и в один момент — лишь одну секунду — осознаю, что потеряла последнее, что имела. Омерзительная боль охватывает всё тело, а я ощущаю себя самым бесполезным созданием на этой планете. Я перестаю сопротивляться и безвольно дергаюсь в такт скрипам кровати. Теперь всё равно, у меня ничего не осталось. Ни свободы, ни чести, ни ясного разума. Я ещё человек? Нет же, я просто мусор, грязное бесполезное животное, которому не оставили выбора. Стараниями Санхёка сразу попадаю в камеру Хонбина, и сегодня меня это ни капли не радует. Я напугана. Как мне теперь поступить? Могу ли я вообще теперь приходить сюда? Зайдя внутрь, так и остаюсь у самой решетки, не в силах сделать хотя бы шаг. Всё тело ноет, а колени периодически трясутся, стоит мне вспомнить случившееся. Хонбин растерянно разглядывает меня, определенно не понимая, что я делаю, но я не могу сказать ему. Я вообще ничего не могу сказать, и, дотрагиваясь языком до ранки на искусанной губе, не выдерживаю. Сажусь на пол и, обхватив колени, будто это сможет меня защитить, тихо всхлипываю. Я больше не могу сдержать, но, может быть, он всё-таки не увидит. — Что такое, Наджон? — зрение помутилось из-за нахлынувших слёз, но я слышу, как движутся цепи: он оторвался от стены, устремляясь в мою сторону. Но сегодня его оковы для меня спасение. Он не увидит меня такой, он не может подойти ближе. Я силюсь унять свою истерику, но всхлипы раз от раза становятся только громче, и я не могу больше удержать это в себе. Я рыдаю так громко, как не делала этого с самого раннего детства, но это не приносит мне никакого облегчения. Воздух в лёгких кончается, и я кашляю, давясь слезами. И всё это могло бы затянуться на часы, если бы не человек, голос которого способен управлять мной. — Зачем ты так со мной? — мне вдруг кажется, что он и сам сейчас заплачет: так прерывисто он это произносит. — Ты же знаешь, что я не могу сдвинуться с места. Я ничего не могу! Моё зрение мгновенно проясняется, и я осознаю свой эгоизм. Он ведь ни в чём не виноват, а я заставляю его волноваться за себя. И как только понимание этого в полной мере приходит ко мне, я трачу последние усилия на то, чтобы подойти так близко, как смогу. И, падая на его плечо, я больше ничего не хочу: лишь бы остаться тут ненадолго. Его голова ложится на мою, и это работает лучше любых объятий: из меня вырывается вторая волна истерики. Я чувствую себя глупым беззащитным ребенком, которого просто нужно немного пожалеть. И место рядом с ним — лучшее во вселенной, пока я здесь, сжимаю его рубашку, уже мокрую от моих слёз. А он молчит, лишь изредка поглаживая меня щекой, но я знаю: он меня понял. Проходят десятки минут и, может быть, часы, прежде чем я нахожу в себе силы заговорить. Нет, я не стану ничего ему рассказывать. Я просто хочу того, что он давал мне каждый раз, когда это было нужно, — этого безусловного понимания. — Каждый раз, когда возвращаюсь в свою камеру, мне кажется, что я сумасшедшая, — я говорю тихо, почти шепчу, по-прежнему не отпуская его рубашки. — Если бы я осталась наедине с собой, то познала бы свободу от разума. Моя жизнь… моя прежняя жизнь, она не оставляет меня. Я не могу не думать о том, кто я, что и почему сделала, случайно ли я здесь. Я сойду с ума? Я поднимаю на него свои глаза, но не встречаю в них удивления и вообще чего-либо из того, что собиралась увидеть. Он улыбается. Улыбается так, как улыбнулся бы мне за столиком в кафе. Очаровательно, лучезарно, искренне. И я не могу оторваться, отвести взгляд, я просто не способна. — Давай вместе… — он шепчет это мне прямо в губы, а я, завороженная этой близостью, неотрывно смотрю в его глаза. И только когда его губы касаются моих, я понимаю всё. Он — всё, что мне нужно. Он — тот, кто может спасти меня. Он — всё, чего я хочу. Моё дыхание, моя смерть. Это тот человек, который наполнил мою жизнь всем тем, чего только могло в ней не хватать, и это удивительно: как возможно сделать это в одиночку? И пока я всё еще чувствую его горячее дыхание, по моей щеке бежит одинокая слеза. Она — немой вопрос, который я, задыхаясь, озвучиваю: — Вместе сойдем с ума? — Сбежим отсюда, дурочка, — и он касается своей щекой моей влажной щеки, избавляясь от последнего свидетельства моей слабости.