Lost

Идут дни, а я не решаюсь заговорить обо всём, что случилось. Я не рассматриваю реальность побега: эта идея кажется мне бессмысленной. Я ни в коем случае не сомневаюсь в Бине, что бы о нём ни сказали. Я отчаянно сомневаюсь в себе. Что я стану делать на свободе? Как смогу выжить в социуме? Я не способна убить или спасти, я больше ничего не могу. Я животное, место у которого одно — клетка. Я заслуживаю всего, чему подверглась, и не должна оказаться среди людей. Кажется, я думаю вслух, потому что Хонбин пристально меня разглядывает, а я вижу это даже из своей камеры. — Монстрам не снятся кошмары, Наджон, — спустя какое-то время произносит он. — И они не борются со своей совестью на этот счёт. Я более чем уверена, что не упоминала при нём о своих снах и о том, что конкретно в них видела. Как ему удаётся читать меня, словно открытую книгу? Меня это вовсе не пугает, но это кажется удивительным. — Никаких особых навыков. Ты говоришь во сне, — говорит он, предугадывая мой вопрос. — Так… ты правда хочешь, чтобы мы остались здесь? Эти слова почему-то выбивают меня из колеи. Никогда не любила ставить кого-то в зависимость от себя, тем более не хочется поступать так с ним. Что, если я окажусь не способна жить среди нормальных людей? Вдруг поведу себя глупо и поставлю под угрозу его жизнь? Как я могу быть уверена в себе и хотеть выйти из этих стен, если даже не знаю, как поступлю в какой-то отдельной ситуации? — Ты не должен останавливаться на мне, — я покрепче прижимаю колени к груди. — Я не могу за себя поручиться. — А я могу, — он говорит уже твёрже, и мне кажется, что он злится. — Ты не заслужила быть здесь, поэтому мы либо покинем это место вместе, либо останемся здесь, если ты этого хочешь. Он знает, как со мной говорить, чтобы получить желаемое. Ровно как и тот факт, что я не смогу пожертвовать им во имя чего-либо другого, что бы это ни было. Он бесстыдно использует мою слабость, даже учитывая то, что эта слабость есть он сам. Я начинаю метаться между всеми возможными вариантами исхода этой ситуации до головной боли. Остаться здесь — значит, до конца жизни подвергаться пыткам и всевозможному насилию. Но выбраться отсюда кажется мне наказанием ещё более страшным. Какой вред я принесу всем тем, кого пыталась защитить на протяжении своей жизни? Выходит, я всё же была неправа и вся моя философия — бред сивой кобылы? Неужели всё зря? — Ты сможешь отомстить, — вкрадчиво, будто вопросительно произносит он, и я на неопределенное время замираю. Вот оно. Точка преткновения, тот маленький крючок, за который Хонбин заставляет меня зацепиться. Он верно прощупал почву и наконец нашёл то, чего я хочу больше, чем даже его самого. Уничтожить их всех. Каждого, кто смел прикоснуться и сделать больно мне или ему. Это та цель, которую я могу преследовать, не вредя другим. Это та причина, по которой я обязана выбраться отсюда. Это то, из-за чего я всё ещё жива и для чего дышу. Я убью их. Как только мотивация найдена, мыслительный процесс запускается мгновенно. План почти готов, и я улыбаюсь, представляя, как мы вместе увидим небо впервые за долгое время. Сегодня я иду в камеру Хонбина в последний раз, и вряд ли ещё когда-нибудь нас ждёт такого рода свидание. Санхёк удивляется моему хорошему настроению, когда, как и прежде, я оказываюсь рядом со своим возлюбленным. Называть его так вслух для меня немыслимо, но я ненароком делаю это у себя в голове, потому что лучшего слова подобрать не могу. Он — человек, который заставляет меня чувствовать, думать, даже бояться. В первую очередь, к нему тянется моё сердце, а не плоть, потому он так важен. Он как нечто невообразимое, нереальное, что-то, чего у меня никогда не было, и я не могла позволить себе даже мечтать о таком человеке. Он будто развеял мои многолетние иллюзии и заставил снова жить. Будто выдернул меня на поверхность. И я знаю, что я для него значу не меньше. Это взаимное спасение. Да, вместо меня могла бы быть любая другая девушка, но тут была я. Я заполнила в нём то, что было необходимо заполнить, я заняла эту нишу и заставила его удержать равновесие. Мы не упали только благодаря друг другу, и я не хочу забывать этого. Не смогу забыть. Он слушает мой план без возражений, и я в который раз убеждаюсь в его чистоте: он невинен. Заставившие его страдать заплатят. Всё продумано до мелочей, и по одной примитивной тактике я не озвучиваю Хонбину запасные планы, которые цепочкой сами возникают в моей голове. Пусть думает, что я уверена в своих действиях и не допускаю никаких возможных промашек. Может быть, он не станет во мне сомневаться. Когда есть цель, всё, что остается сделать, — это выждать момент. Я по своей воле иду на самые неприятные вещи, которые только возможно сейчас увидеть, но я готова, если за этим последует освобождение. Абсолютное и окончательное. Волноваться вообще стоило бы не мне, потому что ключевая роль отдана Бину и всё зависит от степени его готовности играть. Мы будем играть по правилам этого места: без компромиссов, грязно, обманывая. Если такова цена свободы, внезапно получившей значение, то она будет уплачена. Не всё получается сразу, как мы решаем бежать, и нам приходится ждать визита медсестры в течение нескольких суток. За это время я наконец узнаю, что Хонбин умеет ориентироваться во времени, но он отказывается рассказывать, как это ему удаётся. Что ж, если это позволяет ему чувствовать себя важнее, то я не стану мешать. Навязчивое сходство с ребёнком становится всё более явным, и это меня иногда смешит. Как это может быть для него важным? Надеюсь, он не отберёт у меня тюленя, когда мы наконец вырвемся. И мысль о моей подушечке греет мне сердце, пока девушка с огненно-рыжими волосами трогает моего мужчину. На этот раз она уже знает о моём существовании, потому не позволяет себе многого, но её желания и жесты всё так же прозрачны, что заставляет меня ревновать. Это новое, неприятное для меня чувство, и я искренне надеюсь, что больше не придётся его испытать. А Хонбин, наблюдая за мной через плечо медсестры, кажется, чему-то рад. Я отчётливо вижу ямочки на его щеках, и в смятении никак не могу понять его настроение. Я даже не знаю, чего во мне больше: раздражения или непонимания происходящего. И, пока девушка медленно обрабатывает ранку на его губе, полученную буквально несколько часов назад в какой-то камере пыток, он определенно надо мной издевается, не обращая никакого внимания на моё присутствие и пристально глядя на медсестру. Не отрываясь. Не уделяя мне даже секунды. Чёрт, я больше не могу на это смотреть! К счастью, медсестра очень скоро покидает его камеру, бросая в мою сторону парочку неприязненных взглядов, а Хонбин, следуя плану, притворяется спящим. Я возмущенно изучаю его лицо, пытаясь бесшумно обратить на себя его внимание, но тщетно. Как он может баловаться в этот ответственный момент? Как и было задумано, я довожу себя до того состояния, в котором должна была бы быть, увидев, как Бину снова ввели наркотик. День побега выбран в соответствии с графиком Ли Джехвана, и я знаю, как им управлять. Думаю, что знаю. В изображаемой истерике бросаюсь на прутья камеры, протягивая руки в расстояния между ними, и кричу что-то слабо различимое даже для меня самой. В этом пункте плана я делаю упор на безграничное желание Джехвана сделать мне больно, задеть за живое. А в целом идея рождается, когда Санхёк ненароком сообщает, что слухи о нас с Бином дошли и до этого урода. И надзиратели не заставляют себя долго ждать, тут же образуя небольшую толпу в коридоре у наших камер. — Вы! Она снова вколола ему эту дрянь! — надрывно кричу я, давая всем присутствующим неверную установку. «Он покидает эту камеру только под дозой», — Джехван однажды имел неосторожность упомянуть об этом. Пока шестерёнки крутятся как надо, и мне остается разозлить надзирателя ещё больше, чтобы план двигался к следующему пункту. Кто-то из скопления надзирателей сообщает, что медсестра действительно была здесь совсем недавно, и наступает переломный момент: опустят ли детали? — Значит, возомнила себе, что можешь выбирать, с кем тебе быть? — надзиратель смеётся мне в лицо, а я с облегчением понимаю, что всё получается. — Назад в допросную его! Мы не закончили. Он безумно скалится, а я испытываю эйфорию от того, как чётко всё работает. Да, я обманула даже себя, когда подумала, что всё проработано до мелочей. Я надеялась лишь на то, что достаточно хорошо изучила Ли Джехвана и что он отреагирует так, как мне нужно. Был невнимателен, и принял мою хитрость как должное. Остаётся лишь доиграть до конца, и я пищу от наигранного отчаяния, наблюдая, как Хонбина, словно тряпичную куклу, волокут под руки прочь из камеры, а затем — по коридору. Только бы всё получилось. Он не должен пострадать или раскрыться раньше времени, иначе мы оба будем обречены. Коридор пустеет, и начинается мой ад. Томительное ожидание. Хонбин, будучи в сознании, должен выбрать наиболее подходящий момент для внезапного нападения. В этой части я сомневалась больше всего, но он заверил меня, что не из-за пустого звука с ним обращаются с особой осторожностью. На цепь здесь и правда сажают не каждого, а если они используют, ко всему прочему, и снотворное, то это обязательно должно что-то значить. Он обещал справиться, что бы ни произошло. И я доверилась, может быть, и глупо, но я не стану жалеть. Я не должна в нём сомневаться. Однако это не спасает меня от мучений. Я мечусь по камере, теребя в руках связку ключей, предназначение которых мы так и не выяснили, и перебираю в голове все возможные варианты стечения обстоятельств. Чего он так долго? Всё ли у него получилось? Он в порядке? Зачем я отправила его на такую невозможную миссию? Время тянется, как резина, и это становится просто невыносимо. Что, если его уже… нет? Почему я не могла придумать что-то более безопасное, что-нибудь реальное? Но все мои опасения рассыпаются пылью, когда я вижу его, бегущего по коридору в мою сторону. И мне становится всё равно, как он это сделал, ведь он выбрался оттуда живым. Я спрошу его позже, когда это станет важно. Он слишком спешит, и ключ никак не попадает в замок, потому я кладу свою ладонь на его руку, с облегчением улыбаясь. Он растерянно смотрит мне в глаза, но всего секунду, а затем снова пробует попасть ключом в отверстие. Когда замок наконец щелкает, а между нами не остается преград, он напряжённо произносит: — Не будь такой беспечной, пока мы всё еще здесь, — и он прав: нельзя забываться и терять время. Найдя ладони друг друга, мы бросаемся к двери, противоположной той, через которую я обычно покидала корпус: мы не можем оставить здесь Лео. Его снова станут мучить, и я боюсь представить, чем это может закончиться. Рядом с Хонбином я снова чувствую себя уверенной: сколько же в нём силы и особых навыков, если нам удалось дойти до этого этапа? Только бы всё получилось. Вероятно, нас уже хватились, но сирены молчат, а это значит, что время ещё есть. Своим шумом я собрала столько надзирателей, что у камеры Тэгуна их не должно было остаться. И тут случается моя первая промашка. Еще из начала длинного коридора я ясно вижу двух людей в рабочей тюремной форме и даже чуть было не останавливаюсь, но Хонбин без капли сомнения двигается дальше. Неужели собрался сцепиться с ними?! Я собираюсь что-то сказать, но он в тот же момент останавливается, поворачиваясь в мою сторону и вынимая свою ладонь из моей. Своей улыбкой он просит меня подождать здесь, но я не собираюсь снова это терпеть: мне хватило ожидания в камере. Надзиратели замечают нас и с возмущенными возгласами устремляются в нашу сторону, а мы просто ждём. Рукопашный бой — почти моя стихия, ведь я всегда работала со своими жертвами вплотную, и Бину не нужно стараться защитить меня. Я даже прошу его об этом вслух, на всякий случай, если ситуация покажется ему достойной вмешательства. Затем я полностью сосредотачиваюсь на выбранном охраннике, переставая контролировать что-либо ещё. Мои глаза видят только его, и когда расстояние сокращается метров до семи, я разгоняюсь ему навстречу, чем сбиваю не только с толку, но и с ног. Сплошным комом конечностей мы катимся по коридору в попытках обезвредить друг друга, и увесистость мужчины не играет мне на руку, но я и не уповала на простую удачу. Самое сильное в теле девушки — острые локти, и, зная данный факт, я умело пользуюсь этим в схватке с противником. Сегодня, ко всему прочему, я играю в грязную игру, потому мужчина постоянно рискует получить в пах, на что я нацеливаюсь ещё до того, как вступаю в борьбу с ним. Момент приходит даже слишком быстро, но я не смею его упустить: он может быть единственным. Получив коленом под дых, надзиратель немного наклоняется, и я, как тот, кто умеет использовать свои преимущества, даже имея недостатки, оглушаю его ударом локтя по голове. Хонбин, уже закончив свою часть работы, трясет найденными в кармане своей жертвы ключами, а я вдруг вспоминаю, что в моём рукаве, привязанные лоскутком ткани, тоже болтаются какие-то ключи. Возможно, объяснение я получу от Тэгуна, который, пока я погружаюсь в свои догадки, уже выходит из камеры. — Я думал, это никогда не случится! — разминая плечи, с иронией протягивает Тэгун, и я вдруг пониманию, что чего-то не понимаю. — Но ты… — я перевожу взгляд с одного парня на другого и постепенно понимаю, что меня одурачили. Так у меня зарождается тихая ненависть к этому человеку. Я могла жалеть его, пока думала, что он душевнобольной, но теперь я чувствую лишь злобу. Какова должна быть причина, чтобы обречь своего товарища на страдания за них двоих? Клянусь, я разорву его на части, если это не что-то действительно достойное. Но все вопросы откладываются на потом, когда нас оглушает вой сирены. И вот мы снова бежим по коридорам, но тут я уже полностью доверяюсь Хонбину: он точно знает, куда идти. Дверь, коридор, лестница, снова коридор. Мы не останавливаемся, всё бежим и бежим, и меня на секунду охватывает отчаяние, будто мы заблудились, как впереди я вижу зарешечённое окно. А за ним сумеречный свет и синеву неба. Я забываю, как дышать, когда понимаю, как близко свобода. Или это от быстрого бега? — Ключи! Ты же взяла ключи, которые я принёс?! — взбудораженно кричит Тэгун, и я, не веря в происходящее, протягиваю ему звенящую связку. Пока он подбирает нужный ключ к двери, которая откроет нам путь на свободу, я, не моргая, смотрю в маленькое окошко. Хонбин снова берет меня за руку, и я отрываюсь, чтобы увидеть его счастливое лицо. Неужели мы сможем выбраться? Покинуть здание не составляет труда, и мне уже неважно, что будет дальше: я глубоко вдыхаю свежий вечерний воздух, умереть теперь не страшно. Мы прячемся за грузовичком, в котором, похоже, доставляют продукты, и можем наблюдать за происходящим у главного корпуса здания: все надзиратели, что были на улице, устремляются внутрь. Они будут искать нас с особым остервенением. Надеюсь, у ребят есть какая-то идея, как покинуть это место как можно скорее, потому что я в своих планах не заходила настолько далеко. Разумеется, я надеялась, что всё получится, но у меня не было информации о тюремном дворе, поэтому я не могла построить никаких соображений на этот счёт. — Сделаем всё, как собирались, — бросает Лео и тут же ныряет в тень отбрасываемую стеной. Я настороженно смотрю на Хонбина, но он дает понять, что объяснений сейчас не будет. Что ж, буду надеяться, потом времени у меня будет достаточно. Проходит всего несколько минут, и я слышу непрерывный лай своры собак, постепенно усиливающийся и будто приближающийся к нам. Я снова ищу ответ в его глазах, и на этот раз он, кажется, жалеет меня: — Тюрьма держит их для травли. Поначалу нас пытали таким способом. — Разве их лай не привлечёт внимание?! — не скрывая испуга, спрашиваю я. — Может быть, — он кивает. — Но тот, кому жизнь дорога, не покинет здание, пока по территории свободно гуляют две дюжины голодных бешеных псов. Нам пора. Он тянет меня за собой, и мы снова переходим на бег. Я почему-то не вижу ни одной собаки, хотя до сих пор слышу их громкий лай. У ворот в камуфляжном джипе нас ждёт запыхавшийся Тэгун, краем глаза я подмечаю распахнутую дверь сторожки и кровь на его руках. Две пары ворот распахнуты перед нами. Мы правда свободны?