О чём не упоминают в летописях

За плотно закрытыми ставнями гудел ветер. В этом неровном и бесконечном в своей назойливости звуке терялись все остальные, превратившись в мешанину из голосов и приглушённого топота сапог. В долине Ида шли дожди. Хороший знак: поздние урожаи не побьёт морозом, а теплолюбивые создания не впадут в бесконтрольную спячку... «Не впадут, слышишь!» — захотелось крикнуть Анасфено и от души садануть кулаком по чему-нибудь твёрдому, но он сдержался. Ветер и пьяный смех внизу могут и не поглотить шум. Сарин, конечно, не из тех, кто любит вопли и ссоры, но кто знает, что он может сделать... теперь. Пока он почти убедительно изображал дрёму, прижавшись к стене лбом и более чем красноречиво вытянув ноги поперёк и без того узкой кровати. Анасфено, вынужденно перебравшийся в старенькое, но крепкое кресло, укутал ноги своей ученической мантией. Тяжёлый взгляд сверлил затылок лжеца, а пальцы раз за разом переплетались в невротическом тике, словно пережимая чью-то беззащитную шею. Увы, умом Анасфено понимал больше, чем желал признавать. Да только как животное и вовсе не выскочило в окно? Как не плюнуло пламенем, прожаривая назойливого ухажёра, когда сообразило, что именно тот забыл в чужой комнатке? «Ему было скучно. Или кончилось вино. Или он перечитал все свои книги дважды, и это было лучшим вариантом, чем слушать солдатские шутки и грохот опустевших кружек». Взгляд переместился на стену. Затем на оконную раму и запотевшие пластины слюды. Мысли, вопреки накатывающей злобе, текли плавно, с некоторой томностью. Хотелось пить, но ватная расслабленность отзывалась дрожью в ногах и приступами лени в сознании. Около двух часов назад Анасфено постучался к милорду советнику, со всем почтением поднеся кружку травяного отвара, а затем опустив щеколду и запирая дверь изнутри. Сарин не возражал. Не был он против и когда лекарь с чудаковатым смешком уселся на подлокотник кресла, прижимаясь к его плечу горячим боком — только поворчал, когда съехал на продавленное сидение, заставив потесниться. К излишне вольным объятиям он давно привык, зная, что они оставят лишь намятые плечи, а на шёпот в самое ухо, зачитывающий отрывок из книги, только щёлкнул зубами. На ответный щелчок он ухмыльнулся, переворачивая страницу. На укус в основание шеи, почти в плечо, вскинул было руку, но опустил обратно. Дыхание, жаром обдавшее кожу, реакции у него не вызвало — во всяком случае, до поры. Истрёпанный том «Древних цивилизаций и общин» вернулся на стол нескоро, аккуратно закрытым, с надорванной страницей где-то в середине — но за пару минут до того, как Анасфено потащили к застеленной кровати. Сарин, конечно, скучал. Или потерял свою заколдованную фляжку и не имел возможности напиться в компании любимых книг по истории человеческого общества. Или солдаты, с хохотом перебирающие имена имперских аристократок, которых недурно бы и поиметь, действительно настолько ему осточертели, что он предпочёл бы чьё угодно соседство, лишь бы оно могло его отвлечь. С этим Анасфено справился: если живое существо смотрит на тебя такими ошалевшими глазами, ему уже не до судеб мира. После Сарин обтёрся горячим полотенцем и с нечеловеческой грацией нырнул под одеяла, изобразив усталость. Хуже было бы лишь сухое «помолчи, мне нужно подумать», но ему хватило то ли ума, то ли телепатического дара промолчать. Со стороны всё наверняка выглядело совращением невинной ящерицы, и от этого на душе становилось совсем тошно. Ветер стих, и хохот, громыхнувший в общем зале, хлестнул по ушам. Сарин едва заметно вздрогнул, но не повернулся и спектакля не прекратил. Анасфено и не собирался ему подыгрывать: взял книгу и уселся со всеми удобствами, подсунув под поясницу скомканные штаны — и светло-серые, и собственные, изрядно затёртые по швам и в мелкой россыпи прожжённых дыр. Прочитав несколько страниц, исписанных убористым почерком, оглянулся, облизнул губы. В узкую полосу между ставень больше не пробивался тусклый свет: таверна «Спящие холмы» тонула в сумраке. Пить хотелось всё сильнее. Если одеться, умыться и пойти к остальным, медведеподобный трактирщик с удовольствием нальёт ему всё, чего господин бальзамир пожелает. Дом Аркс щедро платит за гостеприимство и лояльность. Беда в том, что тело, вялое, крепко помятое и вполне довольное, не желало совершать лишних движений. Другой вариант валялся между сундуком и стеной, призывно алея шнуровкой, украсившей белую кожу. Трогать этот вариант воспрещалось под страхом неминуемых травм. Переломившись пополам и распластавшись животом по подлокотнику, Анасфено вытянул фляжку и, не медля, присосался на долгую минуту. Изумительные чары неопустошимости, подвластные лишь проходившим обучение в подземном городе Ночер, в подобном исполнении становились мечтой любого, имеющего пагубную страсть к вину. Но так как ныне Анасфено решил привить советнику лорда новую дурную привычку, то и пил без особых угрызений совести. «Любопытно, — размышлял он, громко сглатывая и позволяя жидкости булькать при каждом глотке, — воссоздаётся вино за счёт каких-то дополнительных чар, или фляга — рассеянный канал из порталов? В этом мире нет столько земляники, чтобы удовлетворить драконьи потребности в заливании симптомов многолетней депрессии... Значит, есть шанс, что сеть расходится по другим мирам, и это может помочь мне вернуться... но лишь бы не в руки тех, у кого фляга крадёт. Хм, кто бы ни подарил тебе эту штуку, коротышка, он явно тебя ненавидит: столько врагов не выдержит даже длинная чешуйчатая жизнь». Последний глоток он сделал особенно большим, защёлкнул крышку — и заплевал мантию и пол, столкнувшись взглядом с Сарином. Дракон сидел в постели, прислонившись к стене и грея ладони под одеялом. Анасфено пришли и другие мысли на этот счёт, но слишком неправдоподобные: тот был слишком высокомерным и благовоспитанным, чтобы рукоблудничать, вот так вот прямо уставившись на объект своих сомнительных симпатий. В теорию можно было бы поверить, сделай Сарин вид, что руки его заняты чем-то совершенно иным. Или он и добивается, чтобы так думали?.. Светло-карие глаза уставились на советника лорда с неприкрытым возмущением. — Не смей пить моё вино, недоучка, — после паузы велел Сарин, вытягивая руку. В одном этом жесте было больше властности, чем в громогласных и зловещих приказах Бальзамина Второго. Узкая ладонь перевернулась тыльной стороной вверх. — Верни. Анасфено кивнул, примериваясь для броска, но вдруг захихикал. Для понимания причин столь гнусного смеха не нужно быть телепатом. Сарин скривился: — И кто из нас животное? — Технически — мы оба, но ты менее антропоморфный, — голосом, полным морального удовлетворения, заключил лекарь. Флягу он кинул, но губы продолжали изгибаться и растягиваться вопреки всем усилиям воли. — Что позволяет мне заключить — с довольно расистской точки зрения, признаю, — что ты имеешь на этот титул больше прав. Ноздри резко очерченного носа раздулись, будто Сарин готовился дохнуть на болтливого наглеца огнём, но вместо этого он кривовато улыбнулся. — Я могу с тобой говорить на одном из древних языков. Меня поймут лорд Энрикс, Бальзамин, мессир Архазар, городская стража и даже заложники Дома Аркс, а ты нет. И ты будешь чувствовать себя очень глупо. — Я быстро учусь, — с ложной скромностью склонил Анасфено голову, но Сарин продолжал улыбаться. — В моей власти заставить тебя забыть собственное имя и запищать, как трёхлетнее дитя. — Но память о том, за какие места хватались твои руки, навсегда останется со мной! Ему не помогли подняться, и Анасфено дважды ушиб затылок, пытаясь отсмеяться. Истерический припадок начал отступать, когда Сарин сполз на пол и сел рядом, вытянув ноги. — Я не знаю, как именно себя вести, — сообщил он с той ровной серьёзностью, которая для Анасфено звучала призывом немедля сотворить невероятную глупость. Правда, взгляд, брошенный следом, отрезвлял почище холодной воды. — Если бы ты был человеческой девицей, то закричал бы «фу!» и сбежал бы сам, потому что человеческим девицам не нужно объяснять, чем опасны драконы. — Но... — попытался прервать его Анасфено, переворачиваясь на живот. — Если бы ты был драконицей, — продолжал Сарин, — то после произошедшего всё стало бы проще. — Тебе пришлось бы ко мне свататься? Сарин несколько раз с усилием зажмурился. И без того не раз битая голова Анасфено находилась слишком близко, чтобы без труда отказаться от искушения дать ему затрещину. — Мы не люди. Чтобы лишить самку свободы, нужно нечто гораздо большее, чем добровольное соитие в здравом уме. Нет, — выдохнул через нос телепат, — будь ты драконицей, я бы принёс тебе молодого барана, и мы бы съели его на берегу под лунным светом, а песок полировал бы нашу чешую. Но так как ты не наша самка, — с прежними интонациями, но ощутимо холоднее говорил он, — все мои попытки соблюсти ритуалы обречены на провал. Ты будешь орать при виде моих подношений, а затем тебя вывернет прямо на них. Есть такое я не рискну, да и не смог бы, потому что придётся поднимать с земли твоё лишившееся чувств тело. Есть же без помощи лап даже у нас считается весьма неподобающим. Анасфено моргнул. Нет — на него продолжали смотреть, сверля проницательными глазами и не улыбаясь, но он кожей чувствовал неприкрытую издёвку. Пальцы вновь туго переплелись. — Я понимаю, — медленно произнёс он, — как в твоём животном представлении это могло выглядеть, но нет: это не имеет отношения к еде. Тонкие губы советника лорда остались недвижимы. Вместо ответа он провёл ладонью по длинным рыжевато-каштановым волосам, с той же серьёзностью прихватил спутанные космы в горсть и погладил снова. До странного уверенные движения, будто Сарин ухитрился примирить воспитание с собственным, и весьма противоречивым, выбором. Нет... Не-ет... — Сарин, — шёпотом спросил Анасфено, когда узкая ладонь с нажимом провела от затылка до лопаток, — ты ведь не лежал и думал обо всём этом? Тебе просто было хорошо? Ты хотел спать? Тебя... тебя тошнило? Ты не мог лежать и думать, что делать и как теперь со мной разговаривать, потому что это дико и омерзительно даже для жалкой ящерицы, далёкой от человеческого идеала! — Никогда больше не трогай мою флягу, — зевнул Сарин в кулак свободной руки. — Я не хочу глотать твои слюни, да и тебе не советую. «Ты меня целовал!» — хотел возмутиться Анасфено, но замер. Осознание пришло слишком резко, до дрожи в пальцах, до озноба и тут же подкатившего к щекам жара. Он хотел сесть и расправить плечи, чтобы поглядеть на чешущего его голову коротышку с высоты дарованного природой роста. Очень хотел, ибо словам не дано передать всё возмущение, захлестну... Уткнувшись лицом в ладони, Анасфено глухо произнёс: — Тебя волнует не наша близость, после которой, по логике вещей, тебе нужно содрать своё лицо в приступе отчаяния и отвращения, а... а несколько глотков вина, которое не способно закончиться?! О, вселенские начала! А мать говорила, что это я жадный! — Твоя мать, несомненно, мудрая женщина, — зевнул Сарин шире прежнего, укладывая голову на край кровати и зажмуриваясь. — А я, несомненно, достаточно разумный, чтобы со всей ответственностью принимать свои желания. Тем более, что у меня ничего не отвалилось, а ты не корчишься в муках, потому я не вижу поводов для лишних моральных терзаний. Но если хочется, можешь покричать и снова побиться головой об пол, или что ты там делаешь после соития. Остальным соври, что я задал тебе трёпку. Лекарь уставился на него взглядом, полным затаённой ненависти. Мерзкое животное зевнуло, хрустнув челюстью, и закинуло руки за голову. Клясться в вечной любви или рвать волосы, причитая о своём грехопадении, оно явно не собиралось.