О чём не упоминают в летописях

— И сказал святой Гарлан: «Возлюби сирых, нищих и беспомощных, одари тем, что имеешь, и снизойдёт на тебя благодать, ибо основа мира есть сострадание». — Милорд Гранц часто цитировал это за завтраком, — вынужденно согласился Сарин, — и ещё чаще подавал, путешествуя меж городами. Но здесь, в Аркс, нет нищих. — Я сирота. — По твоим рассказам, твои отец и мать живы, здоровы и богаты. — Но они так далеко, что их, считай, и нет! — Зато есть наставники. Не далее как вчера Бальзамин, разыскивая тебя, напугал двух стражей. А ты можешь представить, что нужно сделать, чтобы напугать вампиров? Бедняг трясло до конца смены караула. Буквально колотило, Анасфено. И всё потому, что тебя потеряли. Ученик лекаря только пожал плечами, не отрываясь от ужина. В зиккурате кормили более чем прилично, но здесь, во дворце правителя города, подавали заморские фрукты киви и пироги с виноградом. О вине и вполне традиционном жарком и упоминать не стоит: их господин советник лорда неизменно получал каждый вечер. Поговаривали, что по Сарину сохнет старшая повариха, а тот не отрицал и не подтверждал столь неподобающие слухи. Впрочем, ореховый десерт говорил сам за себя. Переложив в отдельное блюдце побольше крема, Анасфено застучал ложкой. Угрызения совести его не мучили: чтобы не получить нагоняй от наставников, ему приходилось подниматься с рассветом, а Сарин спал до полудня, после читал пару бумажек и шёл играть в шахматы. С такими нагрузками он мог насытиться бокалом вина и куском пирога. Не то что одинокий, всеми покинутый... — Жадность — большой грех, — напомнил лекарь, когда Сарин попытался отнять последний ломоть хлеба. — Всетворец накажет. — Не раньше, чем тебя, мужеложец. — Увы, — увёл у него из под носа и миску с рагу Анасфено, — но нет. Пока я мирно соблазняю очередного гонца или писаря, Всетворец ко мне претензий не имеет. Ты столько лет прожил в Империи и не потрудился разобраться, за что тебя могут сжечь? — За воровство могут. За ростовщичество. За чёрное колдовство. За нападения и прочее насилие. Отдай мою еду и не вынуждай браться за оружие. Почему ты приходишь ко мне именно есть? — А что с тебя ещё взять, животное? О политике с тобой говорить нельзя, о том, что происходит в городе — тоже... — Мы можем говорить о твоей работе. — Я о ней же. Ты просто ничего не поймёшь. Прелестное бестолковое создание. Сарин обиделся. Анасфено даже не сомневался, что сумел-таки его задеть: ему в лицо кинули кота. Маленькая блохастая тварь врезалась в щёку пушистым боком и лишь слегка оцарапала нос, свалилась на живот, разодрала мантию... — Ты, разумеется, шить не будешь, — выдохнув и осмотрев прорехи, кивнул Анасфено. — А я шью плохо. Досадно, весьма досадно... Если я попрошу об одолжении кого-то из бальзамиров, об этом узнает наставник. Он меня этими швами замучил: то ему не нравится, это... — Иди ко мне, киса, — ласково замурлыкал Сарин, перекрывая бормотания любовника. Шипящая под кушеткой тварь высунула голову, заворожённо глядя на перебирающие воздух пальцы. — Иди. Я кину тебя в эту рыжую орясину ещё раз, и ты выбьешь остатки его ненужных мозгов. Зачем они ему, верно? Он ведь даже не способен понять, к чему лекарю умение штопать раны так, чтобы они не раскрывались. Так? Та-ак. — Зачем ты подобрал этот ком шерсти? — не без ревности спросил лекарь, наблюдая, как почтенный советник ласкает подманенного кота и сам едва не шевелит ушами. Гибкие пальцы чесали серую макушку и подставленное горло и словно играли на диковинном инструменте: зверь тут же заурчал на все лады. — Ладно бы красивого нашёл, а этот пыльный, невзрачный, и уши кривые какие-то. — Это чудо поумнее многих. Дай ему мяса. Без особых симпатий выудив из рагу кусок свинины, Анасфено бросил его на пол. Кот легко спрыгнул с коленей и грациозно, как всё кошачье племя, пошёл к еде. Короткий, срубленный каким-то шутником хвост гордо торчал кверху. «Забавное зверьё», — украдкой и почти шёпотом, скрываясь от вездесущего телепата, подумал Анасфено, искоса глянул на Сарина — и устыдился. Кошка без хвоста — почти как дракон без крыльев. Негоже смеяться над теми, кто тоскует столь сильно, что ищет общества самого вольного создания Всетворца. — Если не хочешь злить Бальзамина — попроси помочь Матиаса, — не отрывая взгляда от оголодавшего питомца, пытающегося вместить в крохотный живот огромный кус, произнёс Сарин. Голос его прозвучал куда благожелательнее, чем ещё минуту назад. — Передай, что я просил помочь, он не откажет.

***

Для мэтра Матиаса выделили покои прямо во дворце, недалеко от здешней лаборатории Бальзамина. Говоря по чести, Анасфено даже был рад появлению мальчишки: упрямый имперский мистик первым принимал всякое недовольство наставника, и остальным оставалось не так уж много. За эту роль полудобровольного щита его можно было даже уважать... — Чем обязан? — тихо, но до отвратительного холодно поинтересовался Матиас, не отвлекаясь от книги. Устроился он прямо в кровати, на боку, не переодевшись для работы. — Кого вы отравили на этот раз, почтеннейший? У Анасфено свело челюсти. — Вы, — заставил он себя улыбнуться, — не могли бы помочь мне с мантией? — Чары сдавливания? — уточнил мальчишка, перелистывая страницу. — Или забвения? Или вы уронили на себя шкаф и не помните, какой стороной её надевать? От его тона подёргивало руки. Анасфено всегда отличался лёгкостью нрава и беззлобностью, но Матиас его раздражал. Не сильно, но ощутимо. Примерно как кот с гордым и совершенно не идущим ему именем Альтаис. — Мэтр Матиас, — произнёс он на медленном выдохе, не позволяя себе подойти, отнять книгу и вышвырнуть её в окно вместе с прелестным витражом. — Кхм. Мне неловко беспокоить вас по столь незначительному поводу, но мессир Сарин просил передать, что будет крайне признателен, если вы сделаете одолжение и поможете мне с мантией. Мистик отложил увесистый фолиант, поглядев на старшего коллегу. Одёрнув ночную рубашку, сел, спустил ноги на пол и поднялся. — Что с вашей мантией? — спросил он. На бледном от недосыпа лице слабо проступила неуверенность. — Вы её... сожгли? — Порвал, — просунув пальцы в дыры, показал Анасфено. — И милорд наставник попросил... О чём именно он попросил, почтеннейший? «Милорд наставник. Надо же, — едва не зацокал языком лекарь. — А старика он, в лучшем случае, зовёт „наставник Бальзамин“, но никак не „милорд“. Удивительное почтение для такого сквернослова». — Он сказал, что, э-э, если я не хочу, чтобы об этом узнал Бальзамин, мне стоит попросить о помощи вас. Мэтр. Вы ведь умеете шить? — Я врач, а не священник. Разумеется, я умею шить. А обменять, — придирчиво и совершенно неуважительно схватил край его одежды Матиас, наклонившись, — вы её не можете, потому что об этом разболтают? Ваши парадные платья, пожалуй, слишком красивы и дороги, чтобы в них изображать сколь бы то ни было убедительную деятельность, так... А почему вы не попросили помочь мессира Архазара? Скулы Анасфено, замершего, почти окаменевшего, налились жарким багрянцем. Выдернув край мантии, он отступил к двери и потёр оцарапанный нос. — Он бы не отказал, хотя подобное стало бы жирной росписью в вашей некомпетентности, — почти смаковал Матиас, изгибая тонкие губы. Разогнув спину и оставив издёвки, он махнул рукой, указывая на кресло, и широким шагом отправился к комоду. Выдвинув тяжёлый ящик, изукрашенный резными змеями Дома Аркс, принялся копаться в смятых вещах. — Полноте, любезный Анасфено, я лишь шучу. Присядьте, я переоденусь, и мы всё решим. — Зачем? — с подозрением наблюдал за ним лекарь. — Зачем вам одеваться? Можно же послать за нитками и иглой эту вашу... — Франческу. Ангельская вестница во плоти, не так ли? Однако, — не стирая с лица сардонической улыбки, поглядел на него через плечо Матиас, — она моя любовница, а не девка на побегушках. И пусть она видела многое, подобное я демонстрировать при ней не буду. — Шитьё?! Матиас встряхнул рубашку, покривился и бросил на кровать. Следом полетели штаны. Обернувшись, он пожал плечами, прежде чем начать разоблачаться после затянувшегося сна. — Оно самое.

***

«Говор у них похожий, — думал отупело Анасфено, в сотый, должно быть, раз повторяя проклятый шов. — Но гнуси в сопляке куда больше. Мерзкий, высокомерный, склочный...» — Он бы орал в голос, если бы был жив, — хмыкнул целитель. Со своим трупом он расправился давно и занимался тем, что делал новые надрезы. Они у него получались красивые, длинные и ровные, как у опытного мясника. — Начните заново, пожалуйста, если сможете вытащить иглу. О чём вы думаете? — Почему вы, такой умелый и опытный, не залечили себе спину. Матиас закончил с надрезами и отложил скальпель. Бледные запястья, похожие на двух огромных пауков, легли на край столешницы. Казалось, имперец раздумывал, какую гадость сказать на этот раз, или перебирал места, куда Анасфено пока не посылали. — Так пожелал лорд, — решившись, произнёс он вдруг спокойно, не разразившись вполне закономерными проклятьями. Не такого ожидал Анасфено. — Что? — Ополосните руки, отдохнём. От ваших трясущихся конечностей немного толка. Глядя, как деловито Матиас расхаживает по лаборатории, придерживает край мантии и короткими всплесками магии разогревая воду в тяжёлом чайнике, мужчина подумал вдруг, что он напоминает Бальзамина. Не того добродушного старика, именуемого Первым, и не его полубезумного преемника, а некий общий образ. Несмотря на ненависть к некромантии и Дому Аркс в частности, имперский мистик и целитель чувствовал себя в этих стенах как рыба в воде. Возможно, даже вольнее и легче, чем в родном монастыре. Пообещав подумать об этом позже, Анасфено отмыл руки по локоть и сел за маленький стол, отведённый для отдыха. Его ноги не тряслись только потому, что в несчастных телах, отданных для обучения штопке, давно не было ни капли крови. — У вас много вопросов, — с исключительной вежливостью заметил Матиас, возвращаясь с двумя большими кружками травяного взвара. Анасфено принял напиток без промедлений и сомнений: шибко умный мальчишка, в отличие от него, хорошо знал, какие травки годятся людям в пищу. — Задавайте. — Я... От прямого взгляда прозрачно-голубых глаз мигом расхотелось открывать рот. И вообще жить. — Вы-ы с Сарином, — когда молчание стало неприличным, выдавил Анасфено, — тесно дружите, да? — Наставник милостиво обучает меня закрывать разум от лорда. Если Энрикс больше не сможет переворачивать мою память, то станет просто пытать. И есть шанс, что ему это, быть может, надоест. Матиас отпил из своей кружки, порылся по карманам и извлёк основательно подсохший кренделёк. Жестом предложив коллеге и дождавшись дрожащего «н-не-е...», пожал плечами и с хрустом укусил сам. — И лорд не хочет, чтобы вы... — Не хочет. Он полагает, что заживление научит меня смирению и покорности. Конечно, Бальзамину нет особых дел до столь незначительных приказов лорда и когда-нибудь он меня подлечит, но, думаю, пока придётся подождать. — А... «Что-ты-делаешь-что-ты-творишь-не-не-не...» — Позвольте мне. Матиас поглядел на загорелое, но какое-то зелёное лицо лекаря и снова цапнул сухарь. Даже хруст под его зубами прозвучал скептически. — Если вас вывернет на незарубцевавшиеся раны, они воспалятся. Воспитательный эффект станет, несомненно, ощутимее, но я всё ещё лелею надежды на побег и предпочту сохранить волю крепкой, а здоровье — более для оного подходящим. Оставьте это, мэтр, они так или иначе заживут. Это Бальзамин волен игнорировать милорда Энрикса, когда ему вздумается, а не вы. Вас он велит наказать тому же Бальзамину. — Вы мне помогаете, — не без некоторого усилия признал упрямо Анасфено. Его подташнивало так сильно, что он неотрывно смотрел в кружку, прикидывая, получится ли добежать до таза или лучше излить содержимое желудка прямо в неё. — Помочь вам в ответ будет честно. — Я помогаю вам из-за просьбы мессира Сарина. «И снова эти сладкие нотки...» — Почему? Улыбка Матиаса, и без того тонкая, превратилась в полосу. Пригладив собранные в короткий хвост и давно нечёсаные волосы, он пожал наименее пострадавшим плечом. — Если прежние объяснения вас не устраивают, то правда так и вовсе не ваше дело. По спине скатилась холодная и противная капля. Анасфено вдруг понял, что боится поднять взгляд и наткнуться на ярость в неприятно-блёклых глазах. Он чуял в этом человеке то ли конкурента, то ли врага, хитрого и опасного, хотя не понимал, почему. Если бы Сарин вдруг окончательно отошёл от нежно любимых женщин и обратил взор на себе подобных, то сказал бы об этом сам. Интриги — не то, в чём ему нравилось купаться. Матиас, обрывая его тягостные мысли, хлопнул в ладони, поднимаясь. — Продолжим. У вас отлично получается.

***

К Сарину лекарь попал только в конце декады. Советник лорда, как и обычно, возлежал на кушетке у огромного окна, читал какую-то чушь и пил... воду. Под боком у него раскатисто мурлыкал кот с драконьим именем. — А где вино? — Анасфено со страдальческим вздохом сел прямо на пол, вытягивая гудящие ноги. — Я хочу стать пьяным и счастливым. — Ничем не могу помочь: когда ты пьян, ты ревёшь и стонешь о том, какие мы варвары. — Сарин? — Альтаис не нравится, когда пахнет алкоголем. — Мне вот тоже не слишком, но кого это беспокоит? А с каких пор ты зовёшь его, будто это самка? — С самого начала. Ты ведь знаешь, чем отличаются девочки и мальчики? — Сарин, нахмурившись, отвёл глаза от ровных строк и поглядел на любовника. — Так? Анасфено облизнул губы. И поднял заштопанную мантию. — О, он помог? Напомни мне поблагодарить Матиаса за потраченное время. — Выкупи для Бальзамина три новых трупа. Он заставил меня сшивать мясо! — Отличный парень, — искренне восхитился Сарин, обнимая свою урчащую любимицу. — Провозился столько времени! Наверное, это было непросто. — У меня, как видишь, получилось, — сухо заметил Анасфено. Пригревшийся и до отвращения трезвый коротышка только мягко улыбнулся: — Разумеется. Только не показывай свои умения перед мессиром Архазаром. Помнится, у них с Бальзамином идёт давний спор о швах, переломах и ожогах. Если он поймёт, что ты перестал сохранять нейтралитет и выбрал сторону, то точно обидится. Лекаря прошиб холодный пот. Он припомнил, как этим же утром старый лич, встретив его в одном из коридоров, уставился на заштопанную мантию. А что было бы, шей он правильным хирургическим швом, а не прост... Он поглядел на Сарина. Тот, ещё более вялый и благодушный, не скрывал насмешки.