О чём не упоминают в летописях

Появление почётной пленницы совпало с прибавкой работы у бальзамиров и лекарей рангом пониже. Некоторые, настроенные особо радужно, утверждали, что виной тому не имперская девица, а крайне неудачный год, некоторые твердили, что леди Елена принесла вместе с собой проклятье некромантскому городу, но Анасфено смотрел на вещи трезво. Политические игры лорда прошлись лавиной по всем его приближённым, и наставник Бальзамин исключением не стал. То, что старый безумный лекарь отыгрывается на рабах и по совместительству вроде как учениках, ни для кого не ново. Кроме двадцати часов смены и несметного числа стимуляторов, сваренных в полусне, Анасфено угнетала атмосфера безысходности. Он и сам не понимал, как ухитряется ощущать нечто подобное, едва вспоминая собственное имя, но это невесомое ощущение сминало и душило его, как живая змея, обвившая шею. За время скитаний по этому варварскому миру он видел две больших войны и множество стычек помельче, но никогда не находился в самой гуще событий. Вернее даже — на берегу моря, готового в любой миг вскипеть в безумном шторме. Аркс не договорится с соседями. Не будет попыток уладить старые конфликты миром — только кровь, магия и голод. И новые трупы, которые Бальзамин затащит в свои подземелья, а затем вернёт под солнце в виде новых солдат. Обе стороны готовы разорвать друг друга, и им не хватает только... Нет, пожалуй, здесь можно лишь гадать. Анасфено не слишком уважал политику, чтобы лезть в неё из пустого интереса, но часто слушал разговоры других. Особенно ценны были беседы мессира Архазара и Сарина: порой младший советник лорда провожал старшего до зиккурата и задерживался, дабы выпить благодарственную чашку травяного чая. Подслушивать, конечно, дурная привычка, но не желай они быть подслушанными — прятались бы лучше. Из этих скудных сведений выходило, что Дом Аркс то ли всё ещё надеется на помощь северян, то ли ищет новые союзы, то ли лорд пытается вернуть свою крылатую вестницу. Империю же, огромную и куда более сплочённую, нежели три года назад, удерживает лишь... девчонка. «Девчонка. У нас такие и за детей не считаются — тридцати нет», — думал не без сочувствия Анасфено, вытираясь и приглаживая мокрыми руками волосы. На два следующих дня он возвращался под начало мессира для изматывающей работы, как было обещано Бальзамину, а по сути — готовился перебирать свежие записи. Пыльное, но несложное занятие для того, кто треть жизни провёл в огромных архивах. «Девчонка, которой не повезло родиться в слишком значимой для страны семье. А может, и в десятке вещей куда серьёзнее этой. Впрочем...» Анасфено умел контролировать эмоции куда лучше, чем казалось со стороны. Он покинул зиккурат с легкомысленной улыбкой, стараясь думать о красивой вышивке на рукавах новой рубашки, а не о судьбе изнасилованной женщины и том, каково зависеть от своего мучителя. Его задача — лечить. Думать обо всех не хватит жизни. Постепенно внимание переключилось с моральных терзаний на терзания внешние: в лёгкую сандалию попал камешек, заставил запнуться, остановиться... Молодой бальзамир вдруг понял, как оглушает после галдящего, переполненного больными и благополучно скончавшимися зиккурата городская тишина. Тёплая летняя ночь пела переплетением запахов верхней части города, лишённой смрада мясных лавок и нечистот, не выжженных магией. Эхо маленькой долины-чаши, в которой расположился зиккурат, доносило шум реки. Щебетали на грани слышимого птицы. «Жаль будет оставить этот мир», — с томной сентиментальностью, свойственной ему в минуты забывчивости, решил Анасфено, залюбовавшись густо рассыпавшимися над головой звёздами. Чтобы прийти в чувства, пришлось выкрутить кожу на запястье. Его вычисления сдвинулись с мёртвой точки, и если великие предки будут благосклонны, до конца исследований осталось от нескольких месяцев до пары лет. И — прощай, мир варваров, крови, диких обычаев и отвратных методов преподавания. Прощай, Бальзамин, вампирьи патрули, холера, блохастые животные... ...вечера в яблоневых садах, колдовское вино, трава нелепо-трогательного тусклого цвета и свитки из пергамента и настоящей старинной бумаги. Прощай, Валлес, Терос... даже высокомерная скотина Матиас с его неизменным «храни тебя Всетворец, мужеложец». Анасфено замер у чьей-то ограды, тонкой и резной, похожей на застывшие в металле шипы терновника. До дрожи во вдруг ослабших ногах захотелось разреветься, сжечь труды многих лет и остаться здесь навсегда, и на этот раз болезненные щипки не помогли. Не помогало здравомыслие и холодный трезвый расчёт. И это было ужасно.

***

— Альтаис, иди сюда, — нашёптывал молодой бальзамир, уставившись в глаза, хищно блестящие под тонкой оконной занавесью. Тварь на уговоры не поддавалась. — Иди же, зверь. Я твой друг по постели: мы спим с одним и тем же животным. Ну же, упрямая кошка, кис-кис-с... В своём уме Анасфено никогда бы не стал тискать пушистую страшилку просто так, но сейчас его терзала скука. Удивительно, но Сарина не оказалось в покоях и в малой лаборатории, хотя привычный налёт беспорядка говорил, что развели его не так давно. Лорд не созывал совет и точно не требовал дракона прокатить себя на спине — для воздержания от подобного непотребства у них хватало взаимного уважения, — но... Если они сели за шахматы, то могли провести так всю ночь. Значит, глупый лекарь напрасно отказался от здорового сна ради несостоявшегося свидания. Значит, нужно приманить бесхвостого зверя, обняться и спать прямо здесь. Отчего бы и нет? Только вот зверь не даётся, и не иначе как из ревности. На счастье пушистой Альтаис, дверь открылась гораздо раньше, чем Анасфено потерял терпение. Советник лорда, явно издалека «услышав» ментальное нытьё любовника, не потрудился изобразить удивление и просто прошёл мимо, стягивая на ходу тунику в потных разводах. Выступающие лопатки пошли волной костяных наростов. — Альтаис, — позвал он. Анасфено затаил дыхание и едва не расхохотался от восторга: кошка проигнорировала и хозяина, предпочтя вылизать лапу. Сарин, так и не дождавшись любимицы, со вздохом вытянулся на кушетке, подставив разгорячённый лоб сквозняку. — Сделай любезность, найди что-нибудь чистое, — попросил дракон, накрывая глаза предплечьем. — И разбуди, если усну: по пути я велел согреть воды. — Собираешься купаться в кипятке? — не удержался Анасфено и тут же цокнул языком: ему хотелось изобразить обиду и молча демонстрировать незаинтересованность хотя бы полчаса: из пустой надежды на сомнительную драконью совесть. Правда, сейчас-то уже и смысла нет... — В такое пекло? — Мы любим тепло. И раз я не могу покататься в песке... — Раскалённом песке! — ...то хоть водой отмоюсь, — невозмутимо закончил Сарин, свесив другую руку. Тонкие пальцы тут же обнюхала любопытная мордочка, вынырнувшая из тени. На лице, желтоватом в дрожащем свете, появилась блёклая улыбка. — Если не хочешь присоединиться, можешь подождать тут. Располагайся. Ешь, пей, порть книги. — Я варил лекарство. Для тебя же. — Ты делал пастилки от кашля, а вышел состав, намертво спаявший страницы тома в ладонь толщиной. — Какой злопамятный. — Так или иначе, — повысил голос Сарин, гладя кошку меж ушей, — лезть в кипяток тебе нет нужды. Всё это не займёт много времени. Анасфено вяло повёл плечом, зачем-то оглядевшись. Окно за тонкой вуалью, подсвечник на шесть свечей, ещё два на столе. Собственные волосы, любовно заплетённые в косы и змеями лежащие на подлокотниках кресла. Если потушить свет, они, волей забавной генетической ошибки, из каштановых станут серебряными. Сарин может смотреть на них бесконечно долго. Особенно когда они в воде. Особенно в такую ночь, когда он может позволить себе расслабиться. — Думаю, всё же займёт. Удивительно, почему ему раньше казалось, что у драконов непременно кошачьи зрачки? Сколько Анасфено читал о них, что дома, что здесь, столько и представлял чешуйчатую кошку с крыльями. Возможно, ему попался неправильный дракон. Или он что-то делает с глазами. «Какого они, чтоб тебя, цвета, ящерица?! И покажи свои проклятые зрачки!» — захотелось ему взвыть в который уже раз, но пришлось сдержаться. Сарин, может, и поймёт, но не оценит и превратит своё купание в действительно простую водную процедуру. Повадки Бальзамина — самый дурной афродизиак из всех, что он пробовал. — Ты сегодня не спешил, — решил переключить внимание лекарь, пока с языка не сорвалась какая-нибудь глупость. — Любезничал с дражайшей госпожой Каннис? Обыгрывал милорда Энрикса? — Скорее, помогал играть другим. — Да неужели? Шахматный кружок? — Литературный. И отчасти драматический. — И кто же там... читает? — подобрался Анасфено, чуя нутром дурные новости, и не обманулся: Сарин, тяжело вздохнув, закинул руки за голову, изобразив на заострившемся от усталости лице безразличие. — Мэтр Матиас пробует таланты перед леди Еленой. Взвыть захотелось вновь, но по совсем иной причине. Если Сарин признаётся вслух в участии в заговоре, значит, здесь и правда безопасно — телепату виднее, но сам факт... Это уже не утаивание маловажных тайн от государя и не ничего не значащее подобие дружбы с одним из пленников. — Какого же дьявола ты делаешь? — прошипел бальзамир, чудовищным волевым усилием оставив себя в прежней позе. Поддаваться эмоциям просто опасно, и он понимал это так же отчётливо, как видел профиль любовника на фоне тёмно-алой ткани, скрывшей проём окна. — Что ты творишь?.. — Действую во благо Аркс. — Нехотя открыв глаза, Сарин зевнул, уткнувшись в плечо. — Лезешь под юбку имперской кардиналин, потому что скучно жить? — Потому что хочу помочь этой леди. И всем нам, впрочем. — Если тебя за предательство повесят... нет, нет-нет, отдадут Бальзамину, это не поможет никому. Мало было заигрываний с ангельской вестницей и дядей лорда? Не хватило расшаркиваний перед кардиналом Гранцем, который, позволь напомнить, мечтал выпотрошить тебя во славу их Всетворца? Теперь ты устраиваешь встречи кузине императора и украденному священнику, способному разболтать о нас слишком много! — Найди мне чистую одежду, — напомнил Сарин, растирая лицо. — И изобрази, будто пришёл побеседовать о чём-то подобающем. Если Алиас узнает, что меня отчитывает какой-то недоучка, у его хозяев появится слишком много вопросов. Господин советник сел, с брезгливой обречённостью натянув тунику обратно. К моменту, когда в дверь постучали под почтительное «мессир, ваша ванна готова», он изобразил лёгкую усталость пополам с безразличием, ничем не проявив истинные чувства. Жестом велев мальчишке-прислужнику забрать сложенные неаккуратной стопкой вещи, кивнул Анасфено: — Пожалуй, вы правы. Идёмте, раз уж так вышло. Мессир Архазар предупреждал, что в ближайшие дни мне потребуется свежая голова, и если он уверен, что вы справитесь — да будет так. Анасфено, покинув покои последним, уставился Сарину промеж лопаток. Он мог тысячу раз понимать, отчего любовник корчит перед посторонними равнодушие и скуку — сам не раз пользовался слугами и тем, что они слышат, — но досада была сильнее рассудка. Оставалось только семенить следом, стараясь не запутаться в собственных ногах, и перебирать эпитеты, наиболее ёмко характеризующие это лживое животное. Богиня миловала: лекарь не опозорился, да и идти пришлось недалеко. — И не вздумай играть с кошкой, — цокнув языком, напомнил Сарин, проходя в полную пара купальню. Слуга замер у него за спиной, собирая небрежно брошенную одежду и с жадным любопытством поглядывая на хозяина: всё надеялся, что у милорда отрастёт хвост. — Она тебя боится. Ты понял, Алиас? — Да, мессир, — прошептал мальчик. Хвоста не было, но хватило и того, что вполне человекоподобный на вид мужчина на его глазах забрался в едва не кипящую воду. Привыкнуть к такому не получалось. — Иди. — Да, мессир. Бережно держа грязные одежды, он выскочил из купальни, обтирая лоб, а Анасфено закрыл дверь. Проклятая рубашка промокла за минуту, и сняли её без сожаления. — Это пекло чудовищное, — сообщил лекарь, указательным пальцем проводя перед лицом. Только после этого, ощутив мягкий толчок от притока воздуха и отдышавшись, он улыбнулся. — Значит, вам нужно освежить голову, милорд советник? — Будьте так любезны. Сарин искоса поглядел на него и плавно ушёл под воду. Вынырнул он уже покрытым мелкой мягкой чешуёй, скрипящей под ладонями. Горловой звук, изданный им, больше всего напоминал мурлыканье Альтаис во время особо нежных почёсов. — Какое же ты милое, животное, — вздохнул Анасфено с досадой. — А ведь я мог бы сейчас мирно спать, не гадая, сваришься ли ты или захлебнёшься, задремав. Какая из религий тебе мешает мыться в чём-то поменьше? Для такого коротышки хватит скромного корыта. Из воды с плеском вынырнула рука, изобразив неподобающий жест, а затем поманила почти так же собственнически, как и мальца минутами ранее. Это могло бы злить больше прежнего, но — увы. Даже столь неприкрытая грубость воспринималась как нечто трогательное. Вытянувшись на горячих камнях и прижавшись щекой к драконьему виску, Анасфено завздыхал с совсем иными интонациями. Наведённые чары не мешали чувствовать ни тепло, ни запахи. И то, что чувствовалось, размягчало тело и сглаживало порядком раздражённый дух. — Не рискуй, — выдохнули Сарину в мокрые волосы, и тот только качнул головой: — Даже не думаю. Лорд Энрикс доверяет мне, а со всеми прочими разобраться несложно. Круг телепатов в большинстве своём верен и Аркс, и мне, и... Анасфено, — позвал дракон, вслепую трогая лицо любовника, — здравомыслие — черта многих некромантов. С нашей силой сложно выживать, когда половина мира ненавидит тебя по причинам веры, а вторая — исключительно из прагматизма. И это здравомыслие подсказывает, что милорду Энриксу не добиться мира и не выиграть войну. Он может быть хорошим тактиком, но так и не стал мудрым правителем. — Потому что унизил возлюбленную имперского кардинала? — И потому, что унизил кардиналин герцогства Этер, третьего по величине в Империи, и старшую наследницу рода, имеющего влияние на императора. У которой, к слову, есть сестра, лишившаяся мужа. Что стоит Исабель Каррэра захватить власть, скончайся их коронованный кузен? Да ничего. Маленькую Мадам любят. Короткий смешок прозвучал неприятно, но Анасфено этого не заметил. Всё его внимание сосредоточилось на водной поверхности, дышащей паром, и руке, разгоняющей по ней круги. Чешуя, лишённая блеска, обнимала выступающую косточку запястья и смягчала линию ладони. Тонкая человеческая конечность. Совершенно неправильное тело для подобного существа. — И ты думаешь, что сможешь одурачить Елену, и та повлияет на сестру и кузена, храни его Всетворец? — спросил бальзамир, почти перекатывая на языке слова. Покой покоем, а ругаться хотелось до слёз: Сарин, не предназначенный для тайн и хитростей, сам не понимает, чем заканчиваются эти игры. И не хочет прислушиваться к советам. «Будь у меня хребет, а не мягкая вата на месте воли, я бы вправил тебе мозги. И сбежал бы прямо сейчас, прихватив только свои записи и твою бесхвостую кошку. А что выйдет, если я попытаюсь? Ты рассмеёшься». Сарин и правда засмеялся, хоть и по иному поводу: этика не позволяла ему совсем уж бестактно лезть в чужие головы. Извернувшись всем телом, он оказался лицом к лицу с Анасфено и поцеловал, придержав за подбородок. Ухватив ближайшую косу, тускло светящуюся серебром, окунул в воду. — Милорд Энрикс раз за разом ошибается в самых страшных вещах, — произнёс он в пустоту, снова укладывая затылок на край каменной чаши. — Он недооценивает врага, надеется на союзы и поддаётся эмоциям. Благо, что понимает это, но — раз за разом. Пока он жив, мира не будет. — И кого ты прочишь на его место? Неужто Матиаса? Молчание получилось слишком красноречивым. — Сари-и-ин, — зашептал Анасфено, щекоча дыханием чешуйчатую кожу, — покажись мессиру Архазару. Потому что ты рехнулся. — Мэтр Матиас — природный некромант огромной силы. Нет разницы, где он родился и во что верит, пока он остаётся разумным человеком, — предупреждающе поднял Сарин руку, пресекая попытки себя перебить. — Я не собираюсь зарезать Энрикса и завтра же короновать мальчишку-целителя, нет. Но к моменту, когда милорд окончательно потеряет всякий политический вес и настроит против себя и врагов, и друзей, этот мальчишка научится всему необходимому. — «Он просто меня жалеет», — передразнил Анасфено мягкий говор Матиаса, — «мессир только хочет, чтобы лорд меня сильно не обижал». — Одно другому не мешает. Он способный ученик. Ну а ежели судить по поведению Бальзамина, так думаю не только я. Старик поддержит его, когда придёт время. А за ним и остальные. — При этом, напомню, Матиас — имперский мистик. Мистик. Мистик. От его молитв похмелье проходит быстрее, чем от лекарственных настоек. — Удивительно талантливый юноша. Древняя кровь, высокородные предки. Анасфено, отодвинувшись и оставив волосами мокрый след, тихонько застонал в ладони. Если бы хоть половина из подобных, стройных и красивых планов сбывалась, мир стал бы прекрасен. Энрикс удержит власть только в том случае, если внезапно обретёт небывалое могущество — это верно. Вестница покинула его, союз с северными Домами сомнителен, помощь с островов — ещё менее вероятна, чем леди Елена, обратившая душу ко всепрощению. Разумно заранее искать выход, но не такой же! — Ты не видишь пропасти, к которой бежишь со всех ног, — глухо произнёс лекарь, не отрывая ладоней от лица. В висках гудело, и хотелось не думать о том, что он может не успеть и не найти дорогу домой до того, как с его дракона спустят шкуру. — Возможно. Но какой у меня выбор? Я имел глупость завести друзей по обе стороны и не хочу смотреть, как они рвут друг друга на части. Матиас, прогрессивная аристократия или что-то ещё — мне нет разницы. Важен результат. Нужно сражаться за то, что считаешь правильным. Разве нет? «Нет. Нет, не нужно, и уж точно не тебе», — твердил про себя Анасфено, надеясь, что Сарин изменит привычке и подглядит за его размышлениями. Но тот продолжал легкомысленно улыбаться, изогнувшись с неприятно-неестественной грацией хищного зверя, словно из упрямства не желая облегчить себе жизнь. — Ты мне скажи, — пробормотал он вслух, — на что ты надеешься? Матиас даже воспитан в другой культуре, ему нет резона оставаться. — Напротив, — промурлыкал Сарин, изворачиваясь ещё причудливее и по подбородок опускаясь в воду. — Его учили ответственности и верности. И если он человек, способный на привязанности и эмоции — а это так и есть, — то не сможет бросить Дом Аркс. Он получит возможность прекратить многовековой конфликт и защитить тех, кем дорожит, и он примет свою судьбу. Или, — ухмыльнулся советник, отплывая к другому краю, — я ошибаюсь, и он сбежит. Аркс возглавит Бальзамин, и война продолжится, но куда более страшная: старикан найдёт способ создать чумную капусту и выкосит болезнями весь континент. «Ха. Ха. Очень забавно, но неубедительно. Ты можешь думать что угодно, можешь готовиться или не делать ничего для своего спасения — твоё право, бестолковое животное. Тебя спасу я, даже если придётся сплясать на костях всех твоих любимцев, включая господина Талантливого и Ответственного. А после, когда перестанешь меня ненавидеть, сделаю всё, чтобы ты стал счастлив. Но это потом. Сначала ты станешь свободен и от Аркс, и от придуманных долгов». Анасфено моргнул, краем сознания понимая, насколько дурацкий у него вид. Встряхнув волосами, сел и спустил ноги в остывающую воду. Почему-то Сарин любит покрепче его обнять именно после долгих, нудных, высокомерных объяснений. Будто в такие моменты его маленький животный мозг отключается и забывает, что руки лапают не девицу. Или интеллектуальное превосходство пробуждает в нём больше страсти, чем приличествующие влюблённым слова и намёки. В любом случае, выглядит это забавно. — Обещаю, — с непривычной серьёзностью отчеканил Анасфено, забравшись в чашу ванны и позволив чужим конечностям привычно обвить тело, — я покажу тебе счастье. Его, как и обычно, поняли неправильно.

***

— Мессир Архазар, что вы думаете об Анасфено? — Мессир Сарин, вас, полагаю, не смущает, что мы говорим о нём в его же присутствии? — Нисколько, мудрейший. Он занят совсем иными размышлениями. — Не теми, что необходимы для выполнения моего поручения? — Вне сомнений, не теми. «Интересно, пытались ли интегрировать телепатические способности в техномагические приборы? Конечно, осязаемые иллюзии — милая сказка из древности, но... почему нет? У нас есть фемтосекундные лазеры, мы можем визуально воссоздавать сканированную память, у нас есть телепаты... Почему мы не совместили плоть и кремний? Расчленить несколько иномирных дарований — дело двух часов. Хотя... нет, кажется, ведь было что-то о том, что это незаконно... О, вселенские начала, какие условности». — У него исключительная способность прыгать с мысли на мысль, игнорируя всяческие логические связки. Вы замечали? — Куда чаще, чем вы. А как он читает вслух — отдельный повод для скорби. Я не плачу только потому, что влага жжёт кожу. — Безмолвные страдания — удел всякого творения Матери, находящегося вблизи от нашего друга. Как полагаете, если имитация кожи начнёт сползать с чьих-то щёк, он лишится чувств или вывернет желудок? Хочу знать на будущее: порой ваш ученик склонен к чрезвычайно надоедливой болтовне. — Зависит от того, иллюзию вы используете или сдерёте с кого-то лицо... «Не отказался бы отведать квашеной капусты. Почему только со шербетом? Забавное слово, только, хоть убей, не помню, что ж это такое...» — Алиас — ваша собственность? — Да. Он вам докучает, мессир? — Ни в коей мере. Хорошего слугу найти непросто даже здесь, а с кем он беседует после заправки постели — не моё дело. В конце концов, тот малец, что прислуживал до него, был совершенно неуправляем, а девица Франческа, приставленная к мэтру Матиасу, склонна к нервным расстройствам. — Как и все, служащие наставнику Бальзамину. — Не будем о нём. — Полагаете, он затаит обиду, ежели узнает о наших беседах? — Не хочу проверять, мессир. Это вы можете позволить себе быть беспечным в вопросах смерти, а моя плоть при мне. «Порез бумагой — это не страшно. Просто не смотри, не надо, не-не-н-не...» — Удивительно даже, что вы не желаете отправиться в Ночер или довериться в пути бессмертия мне. Под землёй хватает тайн, и вы могли бы их оценить. — Лич-дракон, должно быть, занятный гибрид. Я смог бы пить вино и распутничать, как полагается повесе и бездельнику? — Если очень постараетесь. Но, боюсь, девицы вас стали бы занимать куда меньше. — Как и я девиц? Это, увы, помешает моей работе. Сегодня, представьте себе, леди Елена попросила меня посодействовать и передать некую записку молодой купчихе, остановившейся в «Резвой речке». Боюсь, милорд Энрикс не оценит, если мне перестанут доверять. — Но начнёт прислушиваться несколько больше, чем ныне. Он со странным уважением относится к костям. — Вы — не кости, мессир. Вы оплот мудрости и знаете, что я не льщу. — Если бы и другие брали с вас пример... Анасфено поднял глаза и едва не поперхнулся слюной: оба советника милорда Энрикса пристально смотрели на него, забившегося в дальний угол, с нескрываемым интересом. Как на крайне любопытный образец насекомого или оказавшуюся отравленной книгу. — Не хотите взять Алиаса в ученики? — поинтересовался Сарин, покачивая босой стопой. Томность, с которой он разглаживал по штанине край туники, сочилась мёдом и ядом. — Он хотя бы способен и думать, и слушать одновременно. Старый лич склонил голову к плечу. Тонкий пергамент кожи, обнявшей череп, был лишён способности передавать мимику, но Анасфено чудилось, что наставник скептически улыбается. — Храни меня Мать, Праматерь и Всетворец от такой напасти. Один — уже избыточно. — Может, дело не в количестве, а в конкретной особи? Архазар склонился так, что защёлкали древние позвонки. — Вероятно, вы правы, мессир. Лениво, будто и не оплевав ни в чём не повинного бальзамира, они отвернулись, возвращаясь к прежним делам. Разговор их спустя пару минут вернулся в прежнее русло, и успокаивающие тембры мягким толчком вернули Анасфено в подобие транса, в коем он пребывал последние несколько часов. Он, в целом, не возражал, понимая, что мессиру Архазару не так уж и нужны эти записи, но чувствовал себя неловко. С другой стороны, когда он отказывался от одобренной начальством возможности поспать?