the execution

Это не было ощущением. Это было всеми ощущениями вместе взятыми. В открытое окно влетел влажный летний воздух, и он глубоко вдохнул, запаниковав, потому что начал задыхаться. Вцепившись ногтями в обивку кресла, уставившись взглядом на файл, чье название состояло из одних цифр, он почувствовал, как напрягаются плечи. Больше, чем просто искажение, и куда хуже, чем край галактики. Там он, по крайней мере, был ничтожным. Даже под мудрым и закаленным взглядом старого леса он был лишь мелким вредным насекомым, пролетающим мимо. Но глядя на эти цифры, он испытывал самое мощное и самое содержательное чувство, которое не поддавалось описанию. Было что-то еще. Оно не поддавалось фокусировке. Там было что-то гораздо большее. Паника не причиняла такую боль. Грусть не давала под дых. Страх не заставлял слезы застывать в уголках глаз, и никакое другое ощущение не вызывало бешеную дрожь во всем теле. Хуже всего было то, что в этом не было ничего противоестественного. Это ощущение пронеслось сквозь него после череды прерывающихся вдохов и выдохов столь постепенно и тщательно, что он знал, что было бесполезно ему сопротивляться. Он стиснул зубы. В его черепе словно скоблили небольшим ножом, неспешно двигаясь по кругу, и что-то не только затрудняло, но и полностью вырывало воздух из легких. С ощутимой силой. Он чувствовал себя запертым в ловушке и использованным — правда, никем и ничем. Его окружало пустынное ничто. По щекам катились слезы. Это была самая сильная, самая ужасная боль, которую он познал, но она словно пришла из ниоткуда; не было ни пыток и ранений, чтобы ее показать, ни пощады, чтобы о ней умолять, ни надежды, на которую можно было уповать — ничего. Вот тогда его настигал ужас. Хуже всего оказалось принять это болезненное, извращенное умиротворение, которого он желал никогда не испытывать. Он держал глаза открытыми, потому что закрыть их означало позволить агонии проникнуть внутрь и остаться навсегда. Стена, на которую он уставился, превратилась в объект спора физики и эмоций, его уже ничто не удерживало и, видя то, что причиняло такую боль, он погружался все глубже и глубже внутрь себя. Обхватив руками колени так крепко, что, казалось, он сейчас сложится пополам и незаметно выскользнет из измерения, где существовала боль, он запустил пальцы в волосы и принялся раскачиваться на кресле. Боль. Нет, боязнь. Но боязнь чего? Реальности. Нет. Безумия. Боязнь безумия? Принятие чего-то. Что за пиздец тут происходит? Химикаты. Нет, ничего. Природа. Технологии. Что-то между. Органика. Он сам. Что еще? Только не исчезай. Ощущение, которое прошибает все твое тело, когда ты поскальзываешься на лестнице, ноги перестают чувствовать под собой почву, а потом тебя накрывает волной облегчения, когда ты успеваешь опереться рукой о стену. Наверное, благодарность. Перехитрил неизбежное. Страх, адреналин и то тошнотворное чувство где-то посередине. Какие слова в английском языке наводят на вас самый большой ужас? Превратите эти слова в звуки. С этого все и начинается. Это не крик. И даже не всхлип. Самый ужасающий звук это звук борьбы, потому что он говорит «нет», борьба говорит «стоп», или «хватит», или «пожалуйста», и как в звуке, дело здесь не в частоте, все дело в тоне… Прими это. Держись. Закрой глаза. Держись. Это продлится всего лишь секунду, это продлится всего лишь секунду, это продлится… Насколько наш мозг перестает удерживать все внутри себя, когда мы думаем, что наступил конец? Вот, что нам нужно. Он открыл рот и закрыл глаза, притягивая колени так близко к груди, что потянул мышцы плеч, но не так сильно, чтобы чувствовать это под стихийным наплывом ужаса и адреналина, что встретились в наивысшей точке и разразились огненным смерчем на подкорке его сознания, а после так же быстро затянулись в черную дыру. Криков не было. Была лишь самая яркое, самая отчетливая, самая важная секунда блаженства, которую он только проживал. Вспышка, разрыв мгновения. Его словно облили ледяной водой с ног до головы, это стало одним из самых лучших и самых худших опытов в его жизни, и он пережил его всего лишь с ноющим плечом. Вместо крика был вздох облегчения. Его разум пытался вновь привыкнуть к этому, спешно мечась по комнате, он пытался вновь понять, как чувствовать и оценивать, и познавать. Словно дикого зверя выпустили из клетки. Это длилось меньше минуты. Вздох. Глубоко внутри он понимал, что звук не был его собственным голосом. Но облегчение было мощным механизмом отрицания. Ноутбук по-прежнему стоял на пианино, и когда он перевел на него взгляд, то увидел, что окошко браузера показывало его страницу онлайн-дневника. Днем он написал пост. Сейчас он по большей части писал только на бумаге — страницу за страницей, — но электронный дневник тоже заслуживал обновления. Однако, когда он наклонился к экрану, чтобы прочитать написанное, он понял, что помнит лишь небольшую часть из этого. 9 октября 2002 12:18:57 немного замерз., но окна все еще открыты. у воды из колодца у сарая небольшой привкус серы, но в горячей ванной она творит чудеса. много пишу. не совсем уверен, что про это думать. сейчас я вообще много в чем не уверен, просто предупреждаю. скорее всего, не буду звонить какое-то время. Думаю, это и происходит, когда ты видишь, как стреляют в человека. Они считают, что ты уже отключился. Не как в телевизоре. В реальной жизни это совсем по-другому. Ну то есть, ты вообще это видела? Движения почти нет. Руки не взмываются в воздух и не машут во все стороны, когда чье-то сердце с двух метров пробивают пулей. Просто что-то было живым, а потом стало не живым. Хлопок — и тело валится на пол, как мешок с картошкой. Безвольные конечности. Потом вокруг тела начинает собираться озерцо крови, пока они смотрят на тебя, и думают, осуждаешь ли ты, потому что осуждать — это не твоя работа. В своих головах они думают, что каким-то образом это все твоя вина. Ты видишь это по их взгляду. Тюремный персонал убирает то, что не убрала команда, и, наблюдая за тем, как они оттирают кровь от кафеля, ты понимаешь, что пришло твое время. Время послужить своей цели, Ванесса. Это твой эксперимент. я люблю тебя. я хочу, чтобы ты знала об этом. ты знаешь, как сильно. может, я тут сойду с ума, так что ты должна за мной присмотреть. хх М Острая боль кольнула между глаз, может, остаток от того, что было раньше. Он шумно сглотнул и схватил ноутбук поспешным движениям, сходным с сердцебиением, и принялся обновлять страницу, чтобы посмотреть, не оставил ли кто-нибудь комментарии — и надеясь, что нет. Все стало нормальным. На странице были лишь те два маленьких абзаца, что он напечатал ранее. Чувствуя, как он слетает со своей собственной оси, он схватился за грудь, за то место, где было сердце, надеясь, что оно все еще было на месте и не потерялось в лавинах доводящего до дрожи страха. Может, Гайя даже не видела. Она бы что-то написала, если бы видела. Ее единственным комментарием было «Я тоже тебя люблю. Думаю о тебе.» Дорогая, милая, подбадривающая Гайя. Со стойким ощущением пугающего комфорта от понимания того, что он, скорее всего, никогда не сможет быть собой прежним, он дважды кликнул мышкой на файл, загруженный на рабочий стол.