the execution

Это было видео. Черно-белое, похоже на статическую запись с камеры наблюдения. Четкость и резкость картинки были просто поразительными. Он растянул плеер на весь экран и приготовился смотреть с самым задумчиво-любопытным выражением на лице. Боль, которую он чувствовал ранее, имела странный привкус во рту: металлический, но не медный, как кровь. Он сглатывал снова и снова, пытаясь прочистить горло и отодвинуть чувство тревоги на задний план. В качестве отвлекающего маневра он был готов начать перечислять детали обстановки, которые виднелись на экране. Не то, чтобы он ожидал чего-то конкретного, но таким образом он всегда защищался от внезапного шока, который сопровождал большинство дерьмовых ужастиков. В то время как другие люди позволяли затащить себя в эту хитрую ловушку, он фокусировал свое внимание на деталях, его разум двигался по касательной, делая акценты на всем, что только можно, пока вымысел ситуации не становился очевидным. Потому что это и был вымысел — так он, возможно, убеждал себя. Вне зависимости от звуков и боли, воспоминаний о ночных кошмарах и довольно реальном складе бумажных листов, лежащих в подвале, это все было очередной уловкой. Все остальное было случайностью. На видео и не было особо много деталей. Почти не на чем сосредоточиться. Белые стены, белый пол. Обычный таймер в левом нижнем углу, отсчитывающий часы, минуты и секунды. Картинка была сероватой, но безоговорочно стерильной. На переднем плане — белый длинный стол, на который сверху и была направлена камера, вроде как предполагая наблюдение. Тишина. Вот, что было самым пугающим — тишина. Просто еще одна уловка, напомнил он самому себе, переводя взгляд со статических предметов на фигуру в центре экрана. Может, это была Ванесса? Сидящая за этим столом, что-то пишущая на клочке бумаги, по всей видимости, заостренным кончиком карандаша. Короткостриженные темные волосы, неопрятные, но вполне обыкновенные. Она смотрела вниз, поэтому лица не было видно, но это было неважно. Профиль тоже был достаточно типичным. На ней был тонкий медицинский халат, она немного сутулилась. Обычная девушка, что-то пишущая за столом. Она заполнила лист, затем перешла к следующему — так продолжалось минуту, или чуть больше. Мимо камеры прошла еще одна фигура, подошла к столу. Фигура была облачена в униформу, подразумевающую под собой обладание некой властью, так же, как и сцепленные в замок руки за спиной. Девушка не смотрела на человека в униформе. Она просто продолжала писать. Прошло две минуты, три. Какие еще там были детали? Он наклонился к экрану, отмечая высокое разрешение и разглядывая чистые алюминиевые края стола, простые металлические ножки, которые исчезли прежде, чем он смог рассмотреть, как они прикручены к полу. С халата он перевел взгляд на браслет, висевший на ее запястье, который оказался медицинской биркой. Но даже при всей четкости картинки он никак бы не смог разглядеть, что там написано. Браслет был темным, но не таким темным, как ее волосы. Она начала ерзать на стуле так, как мог бы сделать любой другой человек. Ее левая рука (девушка писала правой) метнулась к ее лицу, чтобы заправить за ухо темную прядь, после чего она поднесла руку к губам, принимаясь грызть ногти. Она отвлеклась секунд на двадцать, после чего человек в униформе снова появился на экране. Странно, но к ней не прикасались. Руке в перчатке пришлось лишь раз отрывисто взмахнуть, и девушка, не отрывая взгляда от стола, кивнула, опуская свою руку на место. Это произошло, когда от начала видео прошло четыре с половиной минуты. К этому моменту весь мир погрузился в тишину, не было никаких дешевых эффектов из ужастика, и страх сменился любопытством. Он наклонился как можно ближе к монитору, наблюдая за девушкой, чувствуя напряжение в том, как она размяла плечи и чуть ли не носом уткнулась в свою писанину. Индикатор на мониторе показывал, что прошла уже половина видео, и все, что он успел увидеть за шесть минут, это сидящую за столом девушку, которая что-то постоянно писала. Он пытался разглядывать стены в поисках своих обычных зацепок, но там даже начинать было не с чего. Где она была? Место было похожим на больницу. Может, какая-то лаборатория. А мужчина в униформе наверное был охранником. Или человеком, чью должность ему не суждено было понять. Он перестал задаваться вопросами и вновь сфокусировался на девушке. Он хотел спросить ее, кем она был, но тишина словно умоляла об еще большей тишине. Он оперся подбородком на руку и продолжил смотреть. Семь минут сорок пять секунд. Девушка положила то, чем писала, на стол, проводя ладонью по его краю. Потом она принялась складывать листы бумаги в стопку, стуча по ним сверху, пока они не легли идеально. Все это лежало перед ней, на своих законных местах. Она вскинула голову и посмотрела наверх. Он плавно выдохнул через нос, знаете, так обычно делают, когда человек не хочет, чтобы его обнаружили. Он сглотнул, широко раскрытыми глазами пялясь в экран и игнорируя тот факт, что как только она посмотрела на него через экран, на фоне послышалось низкочастотное гудение. Он чувствовал себя связанным с ней, хоть и понимал, что этого не может быть. Он не находился по ту сторону камеры, несмотря на то, что ее уверенный взгляд пытался его в этом убедить. Он поспешно сделал глубокий вдох и отклонился назад. Гудение прокралось на самый край его подсознания, из-за чего этот шквал помех звучал еще громче в его голове, разрывая молчание комнаты и вынуждая его подпрыгнуть на месте, цепляясь руками за подлокотники кресла, чтобы подготовиться к худшему. Он не мог оторвать от нее глаз. Чем дольше она смотрела, тем громче и ярче становился шум. Тошнотворный рокот в самой глубине, скрытый за всплесками порывистых помех. Шум — это ничего. С шумом он мог справиться. Но когда что-то выходило за границы объяснимого, справляться было намного труднее. На видео девушка продолжала смотреть на него. И чем дольше она смотрела, тем громче становился звук. Громче, многослойнее, словно шумы накладывались друг на друга. Не поддающееся расшифровке многоголосие, сделанное из вибраций, стонов и воплей, бурлящих в кипящем котле частот и криков, которые иногда появлялись на поверхности в форме почти сверхзвукового звучания, достаточно длительного, чтобы заставить его вздрогнуть. В уголках глаз скопилась влага. У него начало болеть сердце. Он понимал, что что-то не так, и чувствовал, как это ощущение возвращается к нему снова и снова. В этот раз он знал, почему. Он кое-что слышал в этом звуке. Не в глубине, спрятанное под тысячей слоев, а в самом эпицентре всей этой мешанины. Словно какой-то акустический сплав, какофония, которая породила мелодию, голос, вот эту самую вещь, и это было самое мерзкое и ужасающее, что он когда-либо слышал. Хуже всего, он чувствовал, как к горлу подкатывала тошнота, и не мог понять, что было причиной этому ощущению. Факт, истина. Он схватился за грудь. Он продолжал это слышать. Слишком близко. В кадре появилась еще пара фигур, но каждый раз они почти сразу отходили. Никто не приближался к девушке. Человек в перчатках держал мужчин в униформе на расстоянии — они нерешительно пытались до нее дотронуться, но всегда уходили назад. Она ничего не делала. Она просто смотрела. Шум был слышен даже в тишине человеческого мира. То, что он услышал, определенно не принадлежало человеческому миру — или, если это и было так, он понимал, что это было непреднамеренно. Громкость резко снизилась, частоты изменились и проникли в различные части его мозга, становясь там осязаемыми. Реальными. Они шарили в поисках чего-то, искали на ощупь. Зарывались в самую глубь, били в одном месте и крепко цеплялись за другое. Его тело застыло на месте. Он ничего не боялся — он был просто не в состоянии. Он ничего не контролировал, в этой путанице из звуков. Сейчас каждая эмоция, казалось, держалась на ниточке для кукол из шоу марионеток. Убирайся. Убирайся. Стоп. Не смотри туда. Это было внутри его головы. Ему больше ничего не принадлежало. Голоса. Ты счастлив? Думаю, если я когда-нибудь и смогу стать счастливой, то сейчас подошла к этому ощущению ближе всего. Эхо. О чем ты думал? Что я хочу сбежать от тебя, сбежать из этого чертового города. Прошлое, вырванное из его разума и выброшенное, как ненужный мусор. Ты винишь меня? Конечно, блять, я виню тебя, у тебя не было права, и ты понятия не имеешь, каково это. — О боже. Почему бы тебе мне не рассказать? Я не уверен, что кто-то и правда хочет об этом знать. — Боже, перестань. В кадр влезла еще одна фигура, в отражении виднелась то ли маска для лица, то ли подобие шлема, то ли что-то между. Человек схватил девушку со спины, и на секунду шум прекратился, переходя в едва слышное гудение, и он вновь обрел контроль. Девушка бросила последний взгляд на камеру, и он закричал так, словно она могла его слышать. — Убирайся! Может, она и слышала. Но вот слушать его она точно не станет. Контроль позволил ему глотнуть ртом воздух, вздрогнуть, и со стоном потянуться вперед, чтобы захлопнуть ноутбук. Верни все назад. Верни все туда, откуда нашла. Я чувствую… Ко всему прочему он взмахнул рукой, и, со всхлипом испуганного ребенка, швырнул ноут с рояля прямо на пол. Послышался резкий удар, но ему было плевать. Ноутбук мог бы и вовсе сломаться, он бы даже не заметил. Он не мог сваливать всю вину на кого-то, поэтому сваливал ее на единственную вещь, которая имела смысл. Нахуй эту вещь. Он забился в самый угол кресла, как можно плотнее вжимаясь в спинку, пытаясь спрятаться за подлокотником. С губ продолжали слетать всхлипы, и он не мог сосредоточиться, так как у реакций его организма, казалось, больше не было точек опоры. Я чувствую… Думать слишком интенсивно было плохим вариантом. Он хотел. Он хотел дотянуться и пробраться сквозь это бормотание, неспешно и аккуратно склеивая кусочки в целостную картину, но более постыдным, чем ощущение, и более жутким, чем воспоминание о звуке, было всепоглощающее желание, которое почти, но не совсем, вынудило его тело производить другие движения, кроме как постоянного подрагивания. Необходимость. В голове кишел рой из тысячи мыслей, все его стремления и порывы, казалось, были переписаны и вырваны из отсеков, в которые он поднаторел их складывать. Подсознание заваливало мусором все знакомые ему дорожки. — Кто ты? — выдохнул он шепотом, думая о лице с видео, но быстро перестал о нем думать, потому что, вспоминая картинку, он вспоминал звук. Вместо этого он подумал о словах на экране. — Зачем ты это делаешь? Но он знал, собирая по крупицам все то, что находилось в его голове, чувствуя, как эти драгоценные знания и мысли были использованы и покалечены. Он понимал, что происходит, даже несмотря на то, что не понимал, почему. Ему было, в общем-то, плевать, просто нужно же было что-то сказать. Он это знал, и поэтому сполз с кресла и вышел через заднюю дверь, после чего постарался запихнуть в себя хоть какую-то еду, несмотря на рвотные позывы, а потом несколько минут стоял перед подвалом, тупо уставившись на дверь. Кивнув самому себе, повторяя одно и то же действие снова и снова, он перестал набирать номер и открыл дверь. Две ступеньки. Надо присесть. Еще две. Уже лучше. Можно снова дышать. Можно снова подумать. Винные пары, поднимавшиеся вверх по лестнице, обладали каким-то целебным свойством, потому что с каждым шагом вниз он чувствовал, как разум становится все яснее. Он подошел к бильярдному столу и включил магнитофон, чтобы проиграть то, что было на пленке. Вновь слушая музыку с самого начала, он задавался вопросом — что же будет служить его аккомпанементом сегодня вечером? Ему нужно было больше пленки. Он каждый день умолял кого бы то ни было, чтобы можно было записать больше. В чем он точно больше не нуждался, так это в бумаге. К черту. Шагая по хрустящему разбитому стеклу и мятым, пропитанных вином нотам, он вытащил из ящика в столе перманентный маркер, открутил зубами колпачок и направился к дальней угловой стене, где раньше стоял бар. Он начал писать. И я знаю, что никому не могу рассказать. Я знаю. Я знаю. Я знаю. Я сделаю все, что должен сделать здесь, но я знаю, чего делать нельзя. Боль. Страх. Посторонний. Изъятие. Извлечение. Нет. Что-то глубже, что-то хуже. Мне нужно найти это. Травма. Дело не в том, что происходит внутри, а в том, что выходит наружу. Результат. Нет. Не надо. Не говори мне, что реально. Я не могу им сказать. Это реально. Это так реально. Послушай, я этого не создавал, но это реально. Ты растоптала все те воспоминания, в которых люди всегда говорили мне, что гений погибает из-за страха. Страха перед тем, что подумают остальные. Риск. Не иметь своего места. Не стоит. Я нашел его. Это чертово место. Ты забрала воспоминания, но я нашел что-то, за что можно ухватиться. И я не отпущу это. Я не отпущу, потому что это изменит мир. Многие не знают, как этим можно воспользоваться, но я знаю. Дело не в том, чтобы этим обладать. Здесь что-то другое. Что-то на кончике моего языка. Уже почти здесь. Больше никакой боли. Он не спал четыре дня. Он сидел на бильярдном столе, скрестив ноги по-турецки и скрючившись в три погибели над гитарой, наигрывая мелодии, которые расплывались перед глазами. Сейчас все ощущалось острее. Сейчас все казалось более непоколебимым. Он смотрел на дальнюю стену, на которой он писал, и будет продолжать писать, пока не напишет все. Числа, слова, кучи перестановок в темах и эмоциях, математические значения и музыка — это все было здесь. Он перескакивал от одного изображения к другому и одними губами проговаривал все, что видел, находил в этом ритм и ко всему прочему писал тексты; он просто продолжал делать музыку. По истечении двух часов он перестал записывать, перемотал все назад и включил заново. Сидя за роялем наверху, он слушал, как пленка говорит с ним, облекая все его ощущения — ненависть, стыд, боль, — в музыку. В музыку и во что-то еще. Он играл, следуя за этой неизвестной составляющей, выстраивал новые миры с помощью клавиш. За гитарными мелодиями и ритмом, который он создал в своей голове, существовал реальный ритм: гудение, хор звуков, которых он еще нигде не слышал. Разъедая внутренности, танцуя и играя с точностью и аккуратностью оркестра, это были аудио волны нечеловеческой мощи. Все, что он мог делать, это слушать снова и снова, и надеяться, что в конце концов все будет иметь хоть какой-то смысл. Единственной вещью, не позволявшей ему окончательно свихнуться, была красота этих звуков, а сейчас его здравомыслие было штукой довольно-таки относительной. Он никому не расскажет о Ванессе. Он никому не расскажет о боли. Он примет все, что придет к нему. Потому что этот звук был смыслом его существования, и никто — и ничто — не посмеет это у него отобрать.