the execution

И вот так, вопреки всем доводам разума, Доминик Ховард вернулся. Он сделал так не только из-за бескорыстия, сопутствующего ситуации, когда лучший друг бежит к тебе на помощь, потому что ты — его родственная душа. Они и были родственными душами, двумя половинами одного целого, метафорическими ин и янь, сидящими на нижних ступеньках ведущей в подвал лестницы; они обменялись всего парой слов, прежде чем поняли, что любое эмоциональное запугивание не приведет ни к чему хорошему, поэтому разговор плавно перешел в попытки растащить эту новую вселенную по кусочкам, словно теплый, только что испекшийся хлеб. Ведь где-то там, внутри, скрывалась твердая земля. Дом заставил себя вспомнить, каково это: быть спокойным, держать все под контролем, и он заставил себя испытывать эти ощущения, пытаясь забыть о затемненных окнах, о сгустке эзотерики в подвале дома и о почти прорвавших бледную кожу костях своего лучшего друга. — Ты материалист, или ты веришь в невидимый мир? Или ты веришь в оба, м? — спросил он. Доминик уставился на него, потому что они уже довольно долго молчали, после осторожного разговора о музыке. Существовала лишь одна обстановка, в которой Доминик бы боялся музыки, и он никогда не думал, что попадет в нее. Сидя на ступеньках у входа в подвал, еле-еле втиснувшись в это тесное пространство, он пытался избежать разговоров о самой важной вещи в его жизни. И шанс поговорить о чем-то другом был столь же удивительным, сколь и желанным. — Ты сейчас о метафизике? — Наверное. То есть, как ты можешь не верить в то, что нельзя доказать, но при этом признавать, что мы здесь, что мы существуем? Можешь ли ты смотреть сквозь пальцы на то, как все происходит? — Мне все еще интересно: ты атеист? Он принялся грызть ногти. Их почти не осталось, заметил Доминик. Мешки под его глазами были похожи на черные вырытые ямы, и синяки были такими же большими, как когда-то его глаза. — Не-а. Кое-что поважнее этого. Само утверждение того, что ты атеист, делает тебя материалистом. Это тебя хоть как-то определяет. Чтобы полностью отвергнуть невидимый мир, тебе нужно перестать верить в то, что ты вообще есть. — И как же это сделать? Дому было интересно, была ли тут песня, в этих переплетающихся словах, которые пытались превратиться в несколько отборных фраз внутри этой гениальной головы, чтобы потом обрасти музыкой. Музыка… он старался пока не думать об этом. Он всегда был скептиком в подобных разговорах, хотя он мог бы даже примирить с этим собственное природное течение жизни. Но были границы, за которые ему не нравилось заступать. Он пожал плечами. острые ключицы чуть изогнулись, приподнимаясь вверх, после чего опустились. — Я думаю, что что-то должно вырвать тебя из привычного состояния. Ты должен познать и почувствовать то, чего не знал и не чувствовал раньше. — Хотелось бы мне знать, на каких наркотиках ты тут сидишь. Он раздраженно вздохнул, как художник, порезавший на куски холст с недописанной картиной. — Вот оно. Видишь? Ты продолжаешь убегать от того, что я сказал, возвращаться в зону комфорта. Он пытался. Столь мужественно и отчаянно, в то же время цепляясь за тонкие корни, проросшие вглубь, в самую его суть — даже я никогда не смогу добраться туда. По правде говоря, некоторые данные разлетались, словно пушинки. Данные не разлетаются, словно пушинки. Люди настолько сосредоточены на том, чтобы «не быть научной фантастикой», что сразу же дискредитировали некоторые предсказания, что научная фантастика нам подарила. Они говорят, что это должен быть двоичный код. Но это настолько тонкая материя, тоньше, чем любой бинарный набор. Я создала эти корни и мелкие детали такими же дикими и прекрасными, каким был он, и приписала это на счет самым пределам науки. Здесь нужно быть художником. Значит, он все еще держался за них, за эти рваные концы, зная, что находится на последнем издыхании. Но сейчас… сейчас, Мэттью Беллами, я вижу гораздо больше, чем когда-либо. У тебя осталось совсем немного времени, и я здесь, чтобы увидеть конец. Ты ищешь его, ты жаждешь его. В состоянии полного отсутствия контроля в тебе по-прежнему есть то, что, как я думала, всегда в тебе было и будет, но не была уверена до конца. В тебе есть страсть к сотворению чего-то нового. Если бы я сказала тебе, что они с тобой сделали, ты бы мне не поверил. Если бы я объяснила правду, это бы нарушило весь процесс. Это тонкая материя, и если уголовная ответственность за мое участие в этой попытке сделать все правильно хоть какой-то показатель, то я знаю, что не смогу рассказать правду. Но здесь, сейчас, с контрольной группой в виде доверенного лица, это становится больше, чем просто попыткой сделать все правильно. Это Розеттский камень*. Делай то, что должен, Мэттью. Не дай ему уйти. — Тогда, пожалуйста, расскажи мне, потому что я очень далек от понимания, — стена логики в голове Дома начала рушиться, и на вершину взлетели эмоции — ему никогда не нравилось, когда эмоции становились превыше всего. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Мне и правда страшно. Он медленно повернулся к нему лицом, эти большие, покрасневшие глаза в неестественном выкате, эти сжатые в полоску потрескавшиеся губы, готовившиеся ответить. — Я не смогу записать альбом. В материальном мире эти короткие слова стали пулей, разорвавшей Доминику сердце, но снаружи он выглядел довольно спокойным. Потому что, каким-то образом, напомнил он себе, это было связано с чем-то большим. Кошмары, бред, паника — все, что всегда охватывало его лучшего друга под давлением создать что-либо. Даже в гротескной пелене этого коттеджа и учитывая то, кем он стал внутри этого дома, подобные заскоки были возможными. — Ты блефуешь. — Нет, я говорю абсолютно серьезно, — прошептал он, дотягиваясь тонкими мозолистыми пальцами до футболки Доминика и цепляясь за воротник. Его взгляд судорожно метался от одного предмета к другому, лишь добавляя ко всему его внешнему виду что-то нечеловеческое. — Все это происходит, чтобы удержать меня здесь, чтобы я утонул в этом. Я пытался бежать, Дом… Я пытался уйти… Пальцы сжались, и Дом глубоко вздохнул, с нетерпением ожидая услышать то, что скажет ему Мэтт — наконец-то это был Мэтт, точнее, его тень, а не просто бесформенная вещь, — который склонялся все ближе к нему. Хоть тень и была всем, что у него было — этого было достаточно. — Когда ты пытался уйти? — Может, месяца два назад. В декабре. Он жил в коттедже чуть больше месяца. На дворе стоял октябрь. Рука Дома принялась поглаживать худую спину, чувствуя острые позвонки и выпирающие лопатки, когда он дышал — быстро, резко. — Хорошо. — Я не могу. Я отключаюсь. Я снова просыпаюсь здесь. Я продолжаю видеть эти кошмары, эти видения, они удерживают меня. В этом не было ничего нового. — Как те, в которых- — Таких еще никогда не было, — он сердито прервал Дома, прежде чем смог придумать наименее агрессивный ответ и все переиграть. — Они ненормальны. Они словно идут по порядку, и если я запишу альбом, то все это произойдет на самом деле. Дому понадобилась пара минут, чтобы осознать услышанное — сначала переварить слова, а потом обрисовать картинку. — То есть, твои сны — это настоящие… предсказания? — Не будь таким скептиком, я знаю, что это правда. Они начали преследовать меня, как только я приехал сюда. Сначала я думал, что кто-то пытается мне помочь, но теперь я не так уверен. Сначала я был в восторге от того, что делаю. Я потерялся. Я начал доверять. Потом я начал защищать это. Я создал все с самого начала. Потом я начал терять нечто большее, и большее, а сейчас… Такое чувство, что я стою позади всего этого и оборачиваюсь, и это оказывается лишь предупреждением. То, что впереди — вот, что по-настоящему ужасает. Я не могу спать, не могу есть, не могу уйти. Но я продолжаю выживать. Она везде. В компьютере, блокирует мобильный, проникает в мои записи и создает звуки, которые я могу только чувствовать… — Кто? Кто это? Дом невольно усилил хватку, чувствуя, как сердце подскочило к горлу, когда пауза нарушилась звуком, который, как Дом предполагал, теперь имел имя, даже если Мэтт не мог его назвать.