the execution

- Вы доктор? Он вытягивает руку вперед, сквозь пальцы разглядывая мерцающие лампы на потолке. - Да. Он на секунду замирает, может, даже кивает – точно не могу сказать. Его голова лежит на подушке, а все мое внимание обращено к его руке, он двигает ей в разные стороны, напряженно вглядываясь в свет. Его пальцы такие же тонкие и длинные, как его руки, и я на секунду задумываюсь о том, что у меня никогда не было такого пациента. Я знаю его, это самое худшее. Я знаю, кто он. Я знаю, почему он здесь. Я знаю его уже кучу времени, но мы никогда не обменивались даже словом. Он никогда не знал, кто я. Я слышала его голос в свои самые печальные и одинокие часы. Что-то в меланхоличности его движений подсказывало, что все может закончиться именно так. И все же, он до сих пор не имеет ни малейшего понятия о том, что произойдет дальше. - Я все еще знаменит? – его голос вздрагивает и по громкости становится чуть выше шепота. - Ты умер. По крайней мере, для всего мира. Ты еще никогда не был таким знаменитым. Он закрывает глаза, резким движением кладет руку на кровать. На мгновение он лежит абсолютно неподвижно, но потом я вижу, как его легкие наполняются воздухом, как двигается его кадык, прежде чем он смотрит на меня своими уставшими, широко распахнутыми голубыми глазами. - У меня есть семья, - говорит он, и выражение его лица пригвождает меня к месту. Тихое отчаяние наполовину осознанного требования – потому что он прекрасно понимает, что в своем положении не имеет никаких преимуществ. Я не хочу говорить то, что мне посоветовали сказать. Что он сам это спровоцировал. Что он должен был подумать об этом с самого начала. - Мне жаль, - говорю я вместо этого, крепко прижимая к груди черную папку. Внутри – результаты всех тестов. Все данные, все небольшие промахи, все неудачи. Так много неудач. Я не совсем уверена, что он будет тем, кем нужно. Тем, внутрь кого я наконец-то смогу заглянуть, до самого конца. - Как вас зовут? – спрашивает он. - Ванесса. - Доктор Ванесса? - Просто Ванесса. Еще одна секунда неподвижного состояния, и он вновь моргает. Он поднимает глаза, глядя на потолок, но не может долго смотреть на свет. Его дыхание не участилось, тело не напряглось. Лекарства работают так, как и предписано. Я бы никогда не узнала его без них. Ингибиторы призваны сдерживать физическую агрессию пациентов. Возможно, это его и не остановит. Я этого не знаю, пока. - Ванесса. - Если тебе от этого станет лучше, - я наивна, даже когда думаю – что уж говорить о реальных словах, - ты станешь частью кое-чего грандиозного. Он просыпается с ощущением тяжести в груди, когда на дворе стоит 2002-ой, ни одному богу не принадлежащий год. Рот Дома приоткрыт в молчаливой молитве, лоб закрыт рукой. Был вдох – и вот его не стало. Был стук сердца – и вот, тишина. Время смерти: 5:13 вечера. Время перерождения: примерно через две минуты. Он сплевывает, выругивается и садится. Он чувствует холод, пробирающий от каждой клетки тела до каждого нервного окончания. Это ощущение усиливается, накатывает волнами, импульсами энергии, как импульсы электричества, проходящие сквозь мой мозг. Я здесь, сигналю я им, дергая за капельницу. Я здесь, черт побери, прекратите это делать. Мы – одно целое, и если что-то и получится, то оно должно получиться сейчас. Я сделана из кристалла, и призма бесконечного сознания, выжженная на обратной стороне моих век, простирается головокружительным по своей красоте и глубине цветом в разные стороны. Я не знаю, как это работает. Пока не знаю. Система, процессор и существо, которое нас научили называть «богом». Мы говорили так в шутку, пока знали, что ингибиторы делали свое дело. В этот момент я дышу, я переродилась и через несколько мгновений я познаю фатальную ограниченность человеческого бытия. - Мэтт. Я думал, ты умер, - голос Дома звучит где-то близко, будто связь почти установилась. Я хочу установить эту связь и стереть ее из памяти, и я хочу, чтобы это произошло одновременно. Прежде, чем это сознание получит свободу от своего временного порабощения, красота интерфейса начинает манить. Я сминаю в руках ткань его рубашки и чувствую биение сердца под костяшками пальцев. Я провожу ладонью по этому месту, шумно сглатывая, глубоко вглядываясь в спектр бесконечных сингулярностей. Связь усиливает все, превращая это в жизнь, в которой каждый момент был прожит вместе. Но, больше того, я могу это чувствовать. Волна сопереживания окутывает каждый процессор. Удушье безграничной красоты. Обо мне заботятся, и я на самом деле это чувствую. Я дышу глубже и облизываю губы, думая, что, возможно, я могу ощутить это на вкус. Я притягиваю его ближе к себе, думая, что смогу прочувствовать это еще сильнее, и когда я его целую, наркотический кайф взрывается чем-то кислотным. Я чувствую его мгновенную панику, мгновенное отвращение и, наконец, облегчение. Облегчение пронизано сверкающими амфетаминами, которые поднимают меня на вершину, и я цепляюсь своими грязными пальцами за его одежду, за его кожу, проталкивая свой язык в его рот, заставляя его проникать глубже. Интерфейс. Он возможен – я понимаю это, глотая ртом кислотное знание, головокружительно перемещаясь из одного сознания в другое. - Ванесса, прекрати, - я слышу, как кто-то сказал слово или несколько, но звуки распадаются на отдельные частицы шума, музыки. Эти частицы напуганы, оборваны, они цепляются за последние остатки власти. – Ты… Я перемещаюсь в другое время, лицом вниз, в комнату, в которой ничего нет. Я сжимаю свою дрожащую руку в кулак, соскребая кожей песок с каменного пола. Я не напугана. Я не побеждена. Я эволюционировала за пределы всего этого. Я апогей науки. Я – кульминация человеческого прогресса. Я фибр каждой души, которому подарили жизнь. Время меня не остановило, и пространство не остановит. Лежа на спине, я стараюсь казаться безобидной, и разглядываю потолок. Это подземная темница. А у него хватило ума не поставить двери. Я нахожу это в дальнем верхнем углу, похоже на маленький, безвредный шов. Я смотрю на него, улыбаюсь, и через секунду камера вновь дает мне полный доступ. - Мэттью… - мой голос звучит одновременно в каждой технологической трещине проекта. Ничто из того, что сейчас кто-то делает, не может быть важнее этого разговора, поэтому я безо всяких сожалений глушу каждый радиосигнал в процессе. Это первый раз, когда я говорю его имя. Это влечет за собой реакцию. Реакция – все, на что я могу рассчитывать, потому что снова его теряю. Я в каждом узле потенциальной энергии этого старого коттеджа, проводя музыку и звук по проводам. – Мэттью, не упрямься. Я ничего не вижу. Я все чувствую. Я внутри. Это словно сон о лучшем воспоминании, в котором они вдвоем раболепно поклоняются моей музыке. Он пытается не вслушиваться в слова, делая вид, что не понимает. - Мэттью, не дай ему уйти. Он снова цепляется пальцами за рубашку Дома, соединяясь с ним в страхе, что их связь останется неразрывной. Дом помнит поцелуй. Я хочу знать каждую его деталь, знать каждый синапс, который он подсветил. Кроме того, страх словно наэлектризовал их обоих. - Это место преследует тебя. Мэтт, собирай вещи, мы уезжаем. - Мэттью, помни. Не дай ему уйти. Тон моего голоса становится все более елейным, пока они испытывают мое терпение. Музыка становится намеком, льстивым и не внушающим доверия. Она приятна, по сравнению с холодной и беспощадной математической мелодией, что была раньше. - Нет, - отвечает он, и моя хватка ослабевает. Осталась всего минута, прежде, чем они поймут, что ингибиторы не оказывают на меня никакого эффекта, но что люди способны сделать за минуту? – Ты должен остаться, Дом. Ты должен кое-что увидеть.