Апнутый

r.roo – medlenno Skrillex & Rick Ross – Purple Lamborghini (Original Mix) Callan Maart – Soulfire Oiki – Groove (Trap Mix)       «Фонтан Чапека» гостеприимством не изобиловала, как впрочем, и вся остальная Прага, и в целом Чехия на протяжении минувших двух лет: заваленная мусором станция нашпигована следящими устройствами, подключёнными напрямую к контрольно-пропускному пункту, и непосредственно с платформы разделена на две цветовые зоны, зелёную и красную, предназначенные для аугов и «чистых», на выходе из подземки толчётся несколько отрядов полицейских, вооружённых до зубов, и для проверки документов останавливающих любого, кто им не понравится – в выражениях не стесняясь, конечно. Винчестер миновал сканер, бодро взбежал по лестнице и, злобно зыркнув на дёрнувшегося в его сторону легавого, на ходу продемонстрировал биометрический паспорт, подтверждающий отсутствие каких бы то ни было модификаций; по кислой мине копа без труда угадывалось, что тот многое бы отдал, чтобы на ком-нибудь сорваться, наплевать, на ком – массовая истерия вокруг аугов привела к тому, что в тактические полицейские отряды начали набирать кого ни попадя, вплоть до совсем свихнувшихся зверей с почти неограниченными полномочиями – но «чистого», да ещё и гражданина США, да ещё и агента Интерпола эти грёбаные шавки тронуть не осмелились бы, поэтому Дин вполне мог позволить себе некоторую долю неприкрытой пренебрежительности. Начистоту, до аугментированных, как и до их угнетателей, ему не было ни малейшего дела, да и с какой стати? В мире с завидной регулярностью происходило всякое мерзкое дерьмо, человечеством самостоятельно себе и обеспеченное, люди убивали людей в гражданских и мировых войнах, травили голодом, тысячами в концентрационных лагерях гноили за иную веру, язык или цвет кожи, и нынешняя обстановка вокруг проапанных не более чем адаптированная под технический прогресс вариация древнего, как говно мамонта, насилия. Дин не находил никакого смысла принимать чью-либо сторону в любом из конфликтов, с какими достаточно сталкивался за годы службы – хранил чёткий эмоциональный нейтралитет, следовал приказам, втиснутым в рамки справедливости, но в основе, как подозревал, практически наверняка обусловленным чьими-то корыстными притязаниями. Пытался верить в лучшее будущее, пытался что-то делать ради лучшего будущего, хотя давно расстался с иллюзиями – в общем, жил, как и многие малость ошалевшие от стремительно сменяющих друг друга событий обыватели, абстрагировал разум от неподдающихся решению проблем на том, что изменить или исправить был в силах, с той разницей, что у него немножко лучше, чем у большинства, получалось. Под подошвой сапога влажно чавкнуло грязной жижей, откуда-то из узенького проулка донёсся дребезжащий утомлённой безысходностью женский плач и над головой на высоте второго этажа с угрожающим жужжанием сервоприводов проплыл армейский дрон-разведчик: в равной степени и кварталы, прилегающие к станции, приятными назвать не повернулся бы язык – не Голем-сити, с гетто в принципе что-либо сравнивать сложно, но кое-какие общие акценты тоже доставляют. Дин не сунулся бы сюда, нечего здесь делать без задания и мониторинга центра, к чему на собственную задницу приключений искать, дразнить аугов, привыкших от «чистых» получать лишь основанные на панике тычки и оскорбления, но срослось так, что именно здесь контора арендовала квартиру для Дженсена, единственного в составе опергруппы апнутого коллеги и приятеля Дина… хотя, «приятель», пожалуй, чересчур расплывчатое, а может, и лукавое определение. У Адама в отряде нет ни друзей, ни товарищей, лишь сослуживцы, он аугментирован по военному «допанхейскому» стандарту, не мужик – ходячая фабрика вооружения, а такие теперь нигде особенно не в почёте, и настороженная предубеждённость сгущалась вокруг него липким отравленным облаком всякий раз, как он появлялся в центре подпольной ячейки. Многие смотрели на него с опасливым недоверием, кое-кто и вовсе с нескрываемой враждебностью, как на взведённый ядерный заряд, цедили фразы сквозь зубы одолжением, будто не вытаскивал он их шкуры из-под шквального огня ценой своей крови, шептались за спиной. Терпели и боялись. Уважали. Апнутый, надо должное ему отдать, по данному поводу не слишком страдал: метко огрызался на провокационные простёбы, обязанности выполнял неукоснительно, придраться не к чему, и с философской невозмутимостью игнорировал и антипатии, и симпатии – тут внутренний диалог внезапно споткнулся и в неспешное течение мыслей иронично-заговорческим шепотком вставил веское «преимущественно».       Винчестер ухмыльнулся и сквозь узкую арку завернул в обшарпанный, заляпанный и явно знававший лучшие времена внутренний дворик пятиэтажного кондоминиума. Относительно Дженсена в Дине действительно всегда оставалась некая расплывчатая зыбкость восприятия, своего рода когнитивное многоточие, следовавшее почти за каждым выстроенным на опыте общения утверждением, порождавшее этакую занимательную вариацию двусмысленной прозрачности, подобной ремаркам, в отдельный столбец на полях выписывающим исключения из правил. Наверное причина сей парадоксальности заключалась в том, что Адам был к Дину сдержанно-неравнодушен, без пафосных драм или смехотворной публичности, но это витало в воздухе хрупким, хотелось бы верить, им двоим только понятным намёком, когда Адам порой смотрел на него с по диагонали противоположного конца скамьи в салоне рейнджера, и во вдруг на сотую долю градуса теплевшем голосе, через эфир айлинка вибрирующем в динамиках шлема, шуршало подтаявшим маслом на горячем попкорне, или в жестах плавной грацией таилось. Чудной он чувак, иначе и не скажешь: в нарочито антагонистичном коллективе, где любой, от босса до подставного продавца, целыми днями бьющего баклуши в магазинчике-ширме наверху, таращились на него, как на гориллу с гранатомётом, он в качестве объекта личной привязанности выбрал не миленькую наивочку Ардженто, с первых дней оказывавшую собрату по модификационному несчастью неумело завуалированные знаки внимания, а Дина, нового члена группы принявшего с полным безразличием. Как будто мало ему того, что он ауг, и оттого по умолчанию для всех на случай неожиданного шухера едва ли не приоритетная цель, он ещё и двойными стандартами своих предпочтений светить не преминул – разумеется, мир меняется, и отношение к подобным вещам в том числе, кроме того, сейчас, в эпоху, сосредоточившую человеческую ненависть на отличиях куда значительнее, чем постельные кувыркушки, шокировать этим кого-нибудь сложно, но повод-то для глумливых острот никуда не делся. Ему разве что ортодоксальных пейсов для полной обоймы «меньшинств» не хватает; короче, одно слово – апнутый. На всю голову апнутый, и Винчестеру нравилось его так называть, вслух и про себя, не намереваясь оскорбить, задеть, унизить – свои мотивы он вряд ли вразумительно бы сумел объяснить – просто потому, что не считал, что в случае с Дженсеном это повод для обиды. Наивочка Ардженто не упускала шанса поныть, как несправедливо, что её после тяжёлых ранений модифицировали, чтобы потом отстранить от работы, и на её фоне Адам выгодно контрастировал полной флегматичностью; глядя на него подчас искоса, Дин раздумывал, что тот за свои модификации не то что не хочет, а и не должен перед кем бы то ним было оправдываться или испытывать вину, и ему становилось совсем не важно, как и когда Адам их получил, сам выбрал или обстоятельства заставили – он грамотно с ними обращался и, пусть порой и поигрывал у поджимавшихся яиц Маккриди отточенной кромкой плоских наноклинков с истинно пижонской подначкой, но никогда не зарывался и не бравировал превосходством. Не жаловался. Вероятно, Дин поэтому со столь назойливым упорством подчёркивал его социально-служебный статус: над ним не тяготели предрассудки, и Адама он видел несколько иначе, более беспристрастно, чем прочие, не боялся и не упрекал за преимущества, не отрицал их ценности, уважал за волю, преобладающую над тупой силой механики или органики, и в сумме складывалось, что не отнимал права именоваться человеком – и вот, казалось бы, нашлось обоснование, почему Дженсен на него запал, вопреки благоразумию, но загвоздка в том, что они по этому поводу никогда не разговаривали. Они вообще друг с другом не разговаривали, если не принимать в расчёт обмен дежурным приветствием и сухих сугубо информативных фраз в эфире инфолинка. Дин не поощрял его в общепринятом смысле – скорее, не давал категоричного отказа, врубал непонимайку, отчасти – да и мужчинами не то чтобы очень интересовался, хотя бывало всякое, и по юности эксперименты, и под виски в дурной анархии, и на адреналине, стыдиться не собирался и других не судил, и, тем не менее, предпочитал, в основном, девчонок. Апнутый не навязывался. То, что между ними молчаливо вилось, не претендовало на патетику и даже влечением не называлось, шуршало тараканчиком в тёмном закутке, просилось в уголок век пытливой улыбкой и иногда в затяжном бою, тихим присвистом из динамиков резанув, шлёпалось аккурат под ствол винтовки увесистой коробкой бронебойных патронов. Винчестер тогда в одного посмеивался, что за ним галантно, как за благородной британской леди, ухаживают, но вслух ничего такого, понятное дело, не произносил – нахрен, подхватит ещё какой-нибудь Маккриди, доказывай потом, что ты не верблюд.       Дин не желал ничего никому доказывать. Да и разговаривать по-прежнему желанием не горел, он просто прогулялся по набережной, побродил по бордельному кварталу, выпил пива в «Красной королеве» – унылый притон! – и решил, что зайдёт ближе к вечеру к Дженсену, а там, мать их, как карта ляжет. Или не карта, такого варианта Дин вовсе не исключал, когда покидал вагон метро на станции «Фонтан Чапека». Не сказал бы, что строил конкретные планы или предполагал какой-то однозначный результат, он, собственно, даже не определился, чего хочет и хочет ли, лишь предусмотрел все вероятные варианты, и полностью отключил рациональность и логику, поддался настроенческой пружине интуиции, словно в густом тумане или тяжёлой желтоватой пыли стрелял, как чутьё подстрекало, полностью полагаясь на охотничий инстинкт, пребывал в незыблемой уверенности, что потом жалеть не станет независимо от того, как всё обернётся, и что всё станет ясно как-нибудь само по себе. Бесшабашная, совершенно дурья ошалелость безнаказанности, легкомысленная круговерть подросткового неведения снизошла на него, и Дин поднимался по лестницам, минуя пролёт за пролётом, позабыв о сомнениях – мир его успел воспитать таким, свободным от рефлексии за выбор, что предстоит совершить, успел на мечтах о золотой эре человечества внушить ему ощущение правильности за сам факт совершённого выбора, даже если действия, за ним последовавшие, оказались катастрофическими. Он не сегодня – всегда – знал, что, вместо отупляющего страха на планете, где поводов для него и так хватает до сблёва, приятнее думать о перспективах, иначе недолго свихнуться от паранойи, а своим трезвым рассудком Винчестер дорожил намного больше, чем чистой совестью или незапятнанной репутацией. Тактическая группа в состоянии временной спячки после последнего вылета, выходной, и Дин почему-то свято верил, что Адам дома, и, у квартиры на бетонном покрытии заметив утреннюю газету, слегка приуныл, но всё-таки на клавиатуре интеркома выжал кнопку связи. Тишина недолго сволакивалась у порога хмурым разочарованием, и вдруг клацнула ригелями магнитных замков, отпираемых системами виртуального интеллекта. Дверь приоткрылась градусов на тридцать; будь это чья-нибудь другая квартира, Винчестер допустил бы, что в правой, скрытой за устойчивой створкой, руке хозяина лежит увесистый револьвер или, по крайней мере, огромный тесак, но перед ним с несколько недоумённым выражением высился Адам, для самообороны в дополнительных средствах не нуждавшийся, и оттого напрашивался несложный вывод, что его осторожность – дань привычке, а не агрессии.       — Здорово, апнутый, — поприветствовал Дин. Дженсен вскинул бровь.       — Привет. Ты тут какими судьбами?       — Да так, шёл мимо, дай, думаю, зайду, что ли, — дурачась, пожал плечами Винчестер и гаерски ухмыльнулся. — Ты пригласишь меня войти, или тебя для этого надо страстно поцеловать?       Если Адам и смутился, то виду не подал. Потрясающее самообладание.       — Разумеется, — кивнул он и отступил в сторону, пропуская гостя в компактный холл. Постоял у широкой стойки, отделявшей кухню от просторной, затенённой полуприкрытыми жалюзи гостиной, наблюдая, как сослуживец скидывает промокшую куртку. — Выпьешь?       — А ты предложишь? — парировал Дин.       — Пиво, бурбон, абсент? — в тон съязвил Дженсен. Дину на мгновение показалось, что ауг вот-вот под аккомпанемент сухого механического щелчка спрячется за солнцезащитными нанолинзами, чтобы посматривать на гостя поверх них взором исподлобья, но ошибся. — Водички могу налить из-под крана, — фыркнул Адам, доставая из шкафчика чистый рокс под крепкий алкоголь.       — Водички я и из-под дождика напился, — одобрительно осклабился Винчестер. Забавный у них складывался диалог: ровным счётом ни о чём – и вместе с тем, в общей сложности они друг другу за минувшие пять минут сказали больше слов, чем за последние пару недель. — Налей чего-нибудь, чего и сам бы выпил, — наконец попросил он с полуулыбкой. Обмениваться остротами весело, спору нет, но ведь он к Адаму не совсем, чтобы позубоскалить, пришёл.       — Не пойми превратно, — голос Адама, отражаясь от узкого потолка, обрамлённого декоративным, оборудованным под рассеянное освещение коробом матового пластика, звучал глуховато, как из соседней комнаты, — но с чего внезапно такое беспрецедентное дружелюбие? Отряд от меня с первого дня шарахается, Маккриди так и вовсе терпит только потому, что Миллер приказывает…       — Маккриди просто козёл, — с сарказмом перебил Дин.       Пока Дженсен вскрывал бутылку относительно приличного, пятилетней выдержки «Хай Вест», он из гостиной переместился в кухню, радушному хозяину за спину, и стоял, ковыряясь в разбросанных по столешнице этикетках и флаерах. Ничего криминального не искал, из банального любопытства пялился на яркие глянцевые проспекты и параллельно в зону личного пространства вторгался, чутко вылавливая в ауге малейший признак дискомфорта или какую-нибудь другую реакцию, но особенного эффекта не достиг: Адам развернулся, в руках бережно держа на треть наполненные тёмно-чайного оттенка алкоголем стаканы, наткнулся на Дина, маячившего к нему почти впритык, и даже не дёрнулся.       — Он наш босс.       — Он наш босс, — согласился Дин, отхлебнув бурбона. — И козёл.       — Тебе виднее, — хмыкнул Адам. — Ты с ним дольше знаком, — добавил он и предложил, махнув на диван: — Может, мы присядем?       — А по-моему, и здесь вполне неплохо, — возразил Винчестер.       Да, на диванчике, бесспорно, было бы лучше; обитое дорогим тёмным жаккардом сиденье и спинка с резной деревянной окантовкой выглядели довольно заманчиво и удобно, да и вообще, кстати, апартаменты у апнутого оказались очень пристойными, невзирая на то, в каком районе располагались – но Дин не намеревался терять неожиданно приобретённого преимущества, предоставленного иллюзией того, что Адам, якобы, загнан в угол. Тесное, из сумерек выдернутое сиянием пары микродиодов, пространство практически не оставляло внушительной комплекции Дженсену места для безопасного манёвра, из-за чего хозяин и гость постоянно находились друг от друга на расстоянии пополам сломанной спички, что в атмосферу добавляло увесистую щепотку фривольной пикантности, а Дин, конечно, не расставался с интенциями довести сослуживца до проявления каких-то соответствующих обстоятельствам эмоций. Вёл ни к чему не обязывающий трёп, то и дело перемежал реплики скользкими намёками, улыбался тому, как Адам хранит олимпийское спокойствие, находя толику энигматичного шарма в том, что не в силах постичь, маска ли это такая, или настоящее проявление уравновешенности. Расслабленность раскатывалась по комнатам рулоном синтепоновой набивки, растворяла в неспешно надвигающейся ночи чуть колкую поначалу скованность и насторожённость, и без малого получасом позже они громко хохотали над глупыми псевдоинтеллектуальными шутками и байки травили, особенно в детали прошлого не вдаваясь. Необходимо отметить, что, вопреки превалирующей склонности к женскому полу, у Дина и на мужчин специфический вкус сложился, и Дженсен в него вроде вписывался, но с присущей ему расплывчатостью и длинным списком погрешностей, как классное мягкое кресло, чьи габариты на какой-то вшивый дюйм шире, чем дверной проём, вот и трахаешься с ним и так, и этак, чтобы протащить. «Размер имеет значение, кто бы мог подумать?», — ехидно подумал Винчестер, развалился, насколько позволяли встроенные навесные шкафчики, по узкой поверхности кухонной тумбы и невольно облизнулся, проследив за тем, как кромка рокса смачивает губы бурбоном. Чем дольше Дин общался с Адамом, тем отчётливее понимал, что о нём нельзя судить по отдельным атрибутам характера или наружности, это напрочь сбивает с толку и отнимает чёткость восприятия занудным перечнем пунктов за и против, а Дин и без того никак не мог разобраться, что в нём привлекло его настолько, чтобы заявиться к нему домой без приглашения, а что заставляло держать дистанцию, и не была ли дистанция лишь занимательной забавой ради того, чтобы нагулять аппетит. Приятное сомнение, похожее на малость пьяное шатание в походке – что там кроется, под костями нафаршированного микросхемами черепа, как текут мысли сквозь сознание, что цепляют шероховатостями во внутреннем диалоге… Дин невпопад хихикнул. Залпом опрокинул в горло остаток спиртного, потому что в оглушительном инсайте проникся смутными ассоциациями, в одночасье разверзшими пред ним свой секрет иллюстрацией старинной музыкальной шкатулки с медным, тёмным от благородной патины цилиндром, испещрённым крошечными зубцами, из пластины высекающими тонкую мелодию. В этом весь Адам, пожалуй: технический прогресс, клыками титана и кремния впившийся в тёплую трепетную органику, старомодная духовность, пленённая громоздкими механизмами, чьё единственное назначение сеять смерть, но исподволь вкрадчивым импульсом, самим принципом своего существования главенствующая над прожорливой мозаикой биосинтеза – олицетворение фантастических стимпанковских мечтаний чопорной и романтичной викторианской эпохи. Смешно даже, и немного жаль, и в высшей степени соблазнительно на молниеносном познании, вонзившемся в разум отточенной иглой на краткую терцию, узреть фракталы чужой души, души Адама, обречённого на вечную неприкаянность несвоевременности и несовпадение, незначительное, но превращающее его в не вписывающийся ни в какие и ни в чьи каноны абсолют. «То, да не то»; и не причешешь ты его под рамки и ярлыки, сколько ни старайся.       Он слишком агрессивный, как на вкус Дина. Точнее, слишком доминирующий. Авторитарный, массивный. Нависающий – не подобрать ёмкого термина, чтобы однозначно выразить, потому что апнутый, чтоб ему в преисподней сгореть в самом глубоком котле, неоднозначен до досады, и его только на подслеповатых тождествах перцепции обрисовать получится. Он цельный, Винчестер даже сказал бы, железобетонный – таких Дин в числе друзей или, по крайней мере, союзников, видеть хотел бы – ничего общего со смешливо-развязными, предрасположенными к азартной пассивности неформальчиками, с какими Дин иногда развлекался, и складывалось впечатление, что они углами, друг из друга выбивая фонтанирующие осколки породы и яростный грохот, неизбежно будут сталкиваться на более тесных орбитах, мешать друг другу и друг друга стремиться продавить волей. Адама не отсечёшь по живому полоснувшим холодным взглядом, от его справедливых и взвешенных упрёков не сбежишь под коробящий хлопок двери, и, может, в том и затаился основной довод против: Адам не формат для «поразвлечься и разбежаться», он элегантный титульный лист in-plano, собою предваряющий повествование длиною в годы, чьё содержание заставит хохотать, и плакать навзрыд, и бояться до тошноты, и безмятежно улыбаться, он изысканная прелюдия к симфонии, способной выжать, выхолостить, раскатать сердце и разум микроскопическим слоем однородного фарша, опустошить и выскрести до глянца на донышке душу, пропустить сквозь неё, как сквозь обмякшую мембрану, стремнину чувств легионами фотонов, выпетых смычками о скрипичные струны, выбитых тремоло из чрева литавр. Он фундаментален, и с этим требовалось считаться, этому приходилось искать компромиссы, а Дин упрямый, и жёсткий, и борзый, от пунктиков своих и убеждений не привык и под пытками отрекаться, не привык ломать гордыню и эго – нет в нём, короче, таланта к уступкам – и вот, как вновь показалось бы, нашлось обоснование для благоразумного отказа, но очередная загвоздка в том, что Дженсену, одному из немногих, или в своём роде и вовсе единственному, с тёплой истомой хотелось уступать. Дин вздохнул и протянул ему опустевший рокс, безмолвно попросив добавки. Адам – прохладный, бесшумный и совершенно непроглядный туман, клубящийся вокруг него ненавязчивой пеленой, и порой изнутри, откуда-то из эпицентра его, ментальной азбукой Морзе пытливые нити-вольвенты тянулись к Винчестеру, но тактично соблюдали табуированный клиренс идеально-прозрачной ауры, будто оставляя право на самостоятельный выбор, или по какой-то другой хитровыебанной причине, кто разберёт его, дьявольщина, весь мозг выломал напрочь! И ведь ни смелости, ни дерзости ему не занимать; какой ему смысл слюной давиться, давно подкатил бы уже, и у Дина появилась бы возможность что-то решать, опираясь на рамки предложенных правил, но Адам продолжал, даже теперь, смотреть на него с ускользающим маячком в глубине зрачков и уголком губ улыбаться. «Грёбаный апнутый», — мелькнуло на периферии с иронией, то ли провоцирует, то ли и правда галантным быть пытается, на щекотливые скабрёзности не отзывается, флирт принимает с приятным достоинством… Дину нравилось, что колода до сих пор тасуется.       Адам шагнул к ящикам в углу, случайно бедром мазнув Дина по колену; тесновато на его кухне, всё-таки, и именно ради таких «случайностей» Дин и отказался в гостиную перейти. Вытащив из ящика пакетик с какими-то солёными сухариками или орешками, с полки Адам снял небольшую розетку и, прежде чем её ополоснуть, завернул рукава тонкого roll-neck из чёрного трикотажа, и Дин не сомневался, что весь его гардероб только из таких шмоток и состоит, потому что ни в чём другом сослуживца никогда не видел. Каждый раз, как Дженсен появлялся в штабе, выяснялось, что одет он с привычной спартанской строгостью и всяческим отсутствием оригинальности: тёмных цветов джинсы или брюки и с высоким, под челюсть, воротником, непременно в стиле roll-neck верх, плотно облегающий торс, что с его фигурой выглядело очень даже заманчиво – эластичная ткань подчёркивала мельчайшие штрихи естественной мускулатуры и скрадывала синтофланцы, будоражила воображение плавным рельефом живота и груди. Дин не удержался – к хренам, он и не старался сдержаться – и, костяшками кисти дотронувшись до скрытых воротом шейных позвонков, неторопливо, под внезапно заливистый звон разбитого стекла низвёл прикосновение вдоль позвоночника, игнорировал хруст осколков, стирающихся о пластилексовый кулак в пыль, обрисовывал напряжённый контур трапеции и широчайших в несколько отрешённой мечтательности и ни мгновения не колебался, этой бесцеремонной выходкой непринуждённо преодолев персональный Рубикон. Когда широкая, разбитая отдачей приклада кисть, достигнув поясницы, перевернулась и устроилась поверх пояса мягких брюк, Адам рвано выдохнул и резко обернулся; ладонь мазнула по талии, Адам выдохнул ещё громче, перехватил её, отстраняя, да так и не отпустил, и секунд тридцать в беззвучии сверлил Винчестера неподдающимся расшифровке взором, преисполненным эмоционального многоцветья – Дин, наконец, добился своего, но торжествовать не спешил, спрыгнул с облюбованной тумбы на пол, и в математической идеальности зрачки, мидриазом поглотившие зеленовато-серую радужку, взирал с непреклонной прямолинейностью.       — Зачем ты пришёл, Дин? — вполголоса спросил Адам.       — Ну что ты, пианина механическая*, реагируешь-то так остро? — вкрадчиво-мягкой иронией отозвался Дин. Аккуратно вывернул руку, уложил её поверх ключицы, двинулся вниз по упругой грудной мышце, чуть удивлённо отметив, как Адам лихорадочно – или нервно? – вздрогнул в момент тактильного контакта. — Я поторопился? — негромко проронил Винчестер. — Мне, — он по-доброму усмехнулся, — следовало позволить тебе пригласить меня на свидание? Или я чего-то не понимаю, — добавил он, и с лица его стёрся малейший отблеск улыбки, а голос пропитался предельной доверительно-искренней серьёзностью, — и у тебя с этим… какие-то проблемы?       — Нет. С моими проблемами всё в порядке.       Дин, вероятно, рассмеялся бы подобной формулировке, если бы не интонации, с какими столь каламбурный оксюморон был произнесён. Прокуренно-сипловатый тенор Адама вибрировал незнакомо-знакомыми рокочущими обертонами, цеплял слух приглушённым потрескиванием самообладания и какой-то тусклой вопросительностью, не на Дина направленной, а словно вовнутрь, в придонные слои психики или сознания, как отражение на очередной виток взметнувшейся дискуссии между «хочу» и «нельзя», вдруг приоткрывшей огромный зазор в непроницаемой броне, оковывающей его личность. Глаза в обрамлении густых чёрных ресниц выстлало тревожно-пылкой поволокой, сверкающей в блёклом освещении всполохами навигационных огней, и категоричной нерешительностью, абсурдной лишь фактом своей семантики, и такой… присущей этому фатальному апнутому ублюдку, что Винчестер едва в три этажа не выматерился от её параномичности и всё, и его средневековую учтивость в том числе, нахрен послал: шагнул вплотную, обнял так накрепко, чтобы рыпнуться не сумел, и так страстно, как только способен был, поцеловал, что ещё с порога, как и предлагал идиоту, сделать стоило. Адам ответил практически сразу, и отвечал с настолько испепеляющей алчностью, какую не заподозришь под его громоздкой кольчугой, изворачивался время от времени, почти тёрся об Дина огромной дикой кошкой, подставлялся под жар ладоней в шальном полузабытьи, а когда Дин подушечками пальцев скользнул от кромки воротника к мочке уха, всхлипнул. Порывистым движением дёрнул, с бахромой ниток и клочком ткани выдрав, пуговицу на поясе брюк и рывком распахнул ширинку, ладонь Дина тыльной стороной шлёпнул на низ живота и провёл ею вверх, к солнечному сплетению, глухо застонав от удовольствия. Винчестеру более чем достаточно было, чтобы понять, что восприятие кинестетики у Адама кардинально отличается от всех, с кем он когда-либо трахался, из-за модификаций, возможно, или от рождения, разницы ни малейшей, ибо это открытие отнюдь не стало причиной ни для нездорового интереса, ни для разочарования.       — Не будешь меня отталкивать? — спросил Дин горячечным шёпотом.       — Нет.       На сей раз Дженсен поцеловал Дина сам, выпихнул сквозь голосовые связки ответ сбивчивым шелестящим полуслогом, пушистым и жарким, и глубоко его засосал, иначе не описать, словно стремился непреодолимо-обволакивающим напором что-то высказать ему, выплеснуть инъекцией из слизистой в слизистую по тончайшим капиллярам, паутинкой опутавшим мимические мускулы, и Дин явственно осязал, как от нёба и внутренней стороны щёк к полушариям вздымается, обнося их умопомрачительным маревом, какое-то токсичное безумие, только в Адаме прежде бесновавшееся, парализованное его несгибаемой волей и разумом, но теперь перегрызшее звенья цепи, чтобы отравить обоих. Нет такого антидота, что спас бы их – Дин внезапно постиг, что точка невозврата осталась на многие световые годы вдали от их нынешних координат, и им её больше никогда не вернуть; всё изменилось, полетело под откос от уютненькой нормальности, от притворно-лукавого невмешательства, лишь пятью минутами ранее поддерживавшего шаткую химеру эквилибра, сорвавшегося в штопорный флаттер под влиянием того, что Адам в себе замыкал, и во внутренний диалог опять вклинился шепоток, злорадствующий, с глумливым ликованием проронивший вердиктом: «напросился, сука». Да и плевать, пусть будет так, Дин догадывался, он давно перестал себе врать, что апнутый что-то вытворит с ним – что тот с первой минуты что-то вытворил с ним! – отчего из-под привычного монохрома каркасом холщовые струны истинного бытия проступят, сбивая градационные маркеры в перекрестье оптического прицела. Накатила упрямая злость… и нежность, как с двух бутылок разной плотности алкоголь, в стакан струились по бортикам, смешивались слоями кисловато-крикливых цветов, друг в друга старались просочиться осмосом, наполняли безопасную, но архаично изжившую себя опустошённость от донышка доверху приторно-сладостной горечью. Дин отпрянул от Адама другим – насколько другим, ему, наверное, до конца своих дней придётся разбираться – окинул взглядом лицо, как впервые видел, в глазах задержался, что-то выискивая в глубине бездонной пропасти, словно с мягким упрёком спрашивал, почему тот не предупредил, что всё станет настолько иначе, и умиротворённый отклик с усмешкой прочёл в незатейливой арабеске, выложенной по скалистому побережью океана сероватой, подёрнутой флёром тины галькой. «Ты знал». И ведь не придраться.       Дин подцепил край бадлона, потянул вверх, помогая Адаму вывернуться из воротника, и, небрежно уронив шмотку на пол, подушечками провёл от виндзейля к полимерным фланцующим плечевым креплениям; ауг, сдавленно зашипев сквозь зубы, откинулся затылком на дверцу навесного шкафчика и прогнулся лигой, будто жаждал полностью подставиться под невесомое прикосновение, и в тот молниеносный миг в Дине с триумфом оскалилось мстительное предвкушение – чёрт с ним, непоправимо поздно жаловаться или бояться того, каким взволнованно-уязвимым его умудрился сделать Адам, он и сам, как выяснилось, вовсе не из титана отлитый, и чем бы им обоим ни аукнулась потом эта ночь, использовать её Дин намеревался с максимальной пользой. Кожа Адама, гладкая и приятная на ощупь, кое-где несколько более жёсткая, чем обычно, вскипала взбудораженными мурашками и мелко сокращалась, стоило едва дотронуться, чуткой жадностью к тактильному контакту, мнилось, раздирала нервную систему обладателя на элементарные частицы, вынуждая сильного и гордого, преисполненного достоинства мужчину мурлыкать в неге и бессвязно лепетать какую-то сумасшедшую околёсицу, что неожиданно выглядело даже милым, как бы сопливо ни прозвучало. Дженсен красивый. Мельком выловив эту идею на задворках рассудка, Дин с довольством улыбнулся, раздробил её на составляющие, взвесил, омывая рассудок прелестью её подтекста, и с превосходством, с невыразимой амбициозной бравадой, в венах, как кипяток, бурлящей искренним сытым смехом, маленькую бусинку плоского соска зубами прихватил, облизнул потемневшую ареолу, вслушиваясь в протяжный хищный полустон, сквозь барабанные перепонки ввинтившийся в извилины саморезом. До знойного делирия возбуждало то, каким сковырнутым Адам оказался до пообниматься: взмок от испарины, между третьим и пятым ребром слева пульс трепещет загнанным зайцем и из-под резинки хипсов только что дым не валит – а он липнет к Дину, будто целлофановый пакет к наэлектризованной шерсти, трётся о шею и плечи, буквально вымаливает, чтоб погладили. Руки своими накрывая, направляет движение по телу в ненавязчиво-властном императиве, явно знает, чего хочет, в раскованной откровенности демонстрирует себя партнёру, и не испытывает за свои, мягко говоря, особенности, ни малейшей застенчивости. И Дин ценил его раскрепощённую доверчивость, и, подхваченный его упоённым пламенем, взвивающимся над нравственностью и моралью, ощущал, как в солнечном сплетении нарастает мятежная потребность утопить Адама в столь вожделенном им удовольствии, окунуть в фейерверк сенситивности, пока не захлебнётся, и самому раствориться вместе с ним в ураганном шквале концентрированного катарсиса. Осторожно подтолкнув Адама назад, к той самой кухонной тумбе, на которой он меньше четверти часа назад сидел, по-мальчишечьи болтая ногами, Дин немного приспустил с него расхристанные брюки и трусы, под короткий благодарный выдох высвободив, наконец, из-под ткани закаменевшую плоть, и от основания по всей длине, без излишнего нажима, кромкой ногтей пощекотал. Опустился на колени плавно, как в отстранённости хмеля, медленно вобрал в рот сочащуюся крупными прозрачными каплями солоноватой смазки головку – откуда-то издалека донеслось звонкое хлёсткое восклицание и надсадный скрип металла, смятого полимерным кулаком на режущем приливе наслаждения. Дин не отличался высшим пилотажем по части подобных развлечений, по многим причинам, и личным предпочтениям в том числе, но Адама ему сейчас хотелось именно так, и он не стал отказываться от этой прихоти из-за тупой неуверенности, вместе с терпковатым привкусом растворившейся на рецепторах языка, чей кончик, лизнув отверстие уретры, очертил напряжённый, тяжелеющий между губ орган по венчику короны, скользнул вниз, вдоль упругих налитых сосудов. Поддразнивал туго натянутую уздечку долгими касаниями вдоль и короткими поперёк, неспешно посасывал пульсирующий член, мягким обхватом ладони сдавливая у корня; не мог принять полностью, потому что не умел, и экспериментировать опасался, хотя так и подмывало, если начистоту, насадиться головой на с трудом нешироким углом отклоняющийся от лобка стояк, стиснуть в горле и выцарапать из Адама не стон, не крик – измученный вопль!.. Дин в итоге увлёкся так, что мысли из черепной коробки улетучились в неизвестном направлении, и он не думал, не рассуждал и даже не игрался больше, как ему в постели присуще, он ублажал любовника смелыми непритворными ласками, и всё остальное провалилось за черту материальности, кроме аромата чистой соли и тестостерона, кроме шумного прерывистого дыхания и хрипловатого голоса. Кроме импульса причинить экстаз, вскрыть режущим клинком фонтан киновари над ключицей, выпустить на волю то, что в Адаме с такой исступлённой фанатичностью бьётся изголодавшимся зверем, и Дин настолько глубоко прострочился им, что не отстранился, вопреки привычке, даже тогда, когда Адам на каких-то невероятных резервах самообладания пытался его предупредить, что вот-вот кончит – позволил густому, чуть горчащему семени излиться, а после, словно циничным вызовом собственным пунктикам, сглотнул. Подтянув резинку хипсов обратно на бёдра, он пару минут продолжал стоять на коленях, утомлённо ткнувшись лбом Адаму в низ живота, в кромешном беззвучии, и не раньше, чем чумовое помешательство, им впервые в жизни испытанное, с ленцой отступило, встал, чтобы под кухонным краном сполоснуть руки и рот. Апнутый не дал ему: едва Дин поднялся и повернулся к нему спиной, сзади обнял крепко, до потрескивания рёбер, на плечо подбородок уложил и щекой к щеке нежно льнул, томно сомкнув веки, животина обожратая.       — Ты дашь мне умыться? — со смешком спросил Дин.       — Нет.       — У меня на губах сперма, — ехидно сообщил он, прищурившись. Адам ловко повернул его к себе лицом и поцеловал.       — Теперь и у меня тоже, — парировал он, вскинув бровь. — Обнимай меня, — вдруг после недолгой паузы посоветовал Адам, сверкнув хищной искрой, заплутавшей в рисунке радужки. — Обнимай так крепко, как только сумеешь – и я дам тебе всё, чего пожелаешь, сделаю тебе так хорошо, как никто никогда не делал, — он с лёгкостью подсадил Дина себе на бёдра и двинулся в сторону спальни. — Обещаю, — ауг самодовольно ухмыльнулся и глянул на него снизу вверх, — этой ночи ты никогда не забудешь.       — От скромности сдохнуть тебе не грозит, ага? — огрызнулся Винчестер.       — Нет, — лаконично ответил Дженсен, ногой толкнув дверь в конце коридора. В спальне он подошёл к высокому, на пять или шесть выдвижных ящиков, комоду и, спихнув на пол в изобилии раскиданное на поверхности барахло, вместе с цветочным горшком, кстати, устроил на него Дина. — Ну, невредимочка, — с вкрадчивой язвительностью протянул он, — и чем же я могу быть тебе полезен?       — Ах ты ж сукин сын, — добродушно рассмеялся Дин и, подавшись вперёд, выдохнул ему в губы: — Удиви меня.       Признаться, крайне нечасто Винчестеру приходилось вставать на место всех тех девчонок и парней, перед которыми он и сам бывало схожим образом выпендривался талантами в «приватных танцах», и сейчас Адам застал его врасплох своим нехарактерным, но вообще-то вполне сообразующимся с ним поведением – ничего странного, в конце концов, и короткого общения хватало, чтобы прийти к выводу, что ауг в себе уверен, что знает себе цену и грамотно владеет собой, нетрудно догадаться, как в боевой обстановке, так и в пределах периметра кровати – и тем не менее, его нарочитый пижонский азарт слегка выбил Дина из колеи, заставив вместо внятного ответа отшутиться провокацией. А может, в нём взыграл дух противоречия, уязвлённое покровительственной напыщенностью партнёра эго, и он ожидал, что Адам также стушуется, не получив более детальных предложений; как бы там ни было, значения это больше не имело, потому что удивиться Дину пришлось практически с первого мгновения, проведённого в стенах подёрнутой мраком спальни. Оргазм словно встряхнул Адама, приглушил его острую гиперестезию, в определённой мере, очевидно, пресытил организм миксом гормонов, позволив чётче сосредоточиться на взаимных ласках и перехватить инициативу: он больше не скручивался серпантинной лентой от невинной кинестетической стимуляции, преобладал над Дином в потрясающе-всеобъемлющей ультимативности, несколько небрежной и двояковыпуклой, как занимательная шалость, необременительный аперитив, рассчитанный лишь на то, чтобы их обоих разогреть до нужной кондиции. Окинув Дина предвкушающим взором – малость отстранённым и цепким – Дженсен припал поцелуем к бьющейся частым пульсом артерии у кадыка, двинулся выше, от кончика языка на солоноватой от испарины шее оставив влажный след, к порозовевшему кончику уха, с садистской медлительностью лизнул впадинку за эстетически-аккуратной раковиной и, вроде, ублюдок этакий, с апломбом ухмыльнулся, выслушав короткое шипение. Никто не знал, что у Дина за ухом эрогенная зона, в первую очередь, потому, конечно, что в горячке прелюдии до ушей редко кто добирался, равно как не знал и того, как бешено, до прохладных мурашек, от лопаток разбегающихся по всему торсу, его заводят невесомые поглаживания по локтевому сгибу или ямке между плечом и грудными мышцами. У Адама киберпротезы вместо рук; их подчёркнутая искусственность выражалась не только в температуре или цвете, но и в уникальной фактуре, пористо-гладкой, лишённой естественного рельефа отпечатков, и оттого чуждой, будоражащей мозг новизной ощущений – и в который раз Дин подумал, что Адам отнюдь не тяготится своими аугментациями, если настолько шедеврально сочетает между собой кощунственную бездушность механики и вопиющую порочность органики в такой исключительно человеческой плоскости как секс. Его прикосновения были прохладными и воспламеняли изнутри, как залпом опрокинутый в желудок стакан синим горящего абсента, струились по кровеносной системе раскалённым оловом, кипели и оседали на эритроцитах конденсатом, ввергая конечности в неконтролируемый тремор; они были трепетными и словно в синапсы вгрызались беспощадной ударной ионизацией, нейронные цепи закоротив многократной молниеносной переполяризацией зарядов, и каждый волосок вставал дыбом, вспенивая эпидермис. Они были дьявольски нежными, едва ли не воздушными, и дьявольски опасными – проклятье, Винчестер ни на планковскую единицу времени не обманывался, он всегда отдавал себе отчёт, что Дженсен оружие, и это оружие с минуты на минуту распластает его по простыням. Всё равно, что трахнуть себя дулом изысканного старинного револьвера с под завязку заряженным барабаном, нахрен!.. С уст Дина слетел рваный горячечный выдох, он давно с трудом держался в вертикальном положении, да и то, если начистоту, только потому, что, как Адам и велел, цепко его обнимал. Он внезапно вспомнил, как давно, лет восемь или десять назад, будучи ещё зелёным, дорвавшимся в увольнении до дури курсантом, обдолбился каких-то лютых стимов, типа нынешнего неона, и до рассвета кувыркался в мотельном номере с парочкой красоток и туповатого вида бугаем, бойфрендом одной из них – и осмыслил, что сейчас его пожирает столь же непреодолимая авторитарная похоть, свирепствующая в каждой молекуле его, в каждом микроне. Дин зажмурился, ткнулся Дженсену в плечо, оставил на нём, прямо рядом с виндзейлем, глубокий, раздосадованно-отчаянный укус, будто стремился заткнуть слова, рвущиеся между обсыпанных мелкой стеклянной крошкой стыда голосовых связок, утрамбовать обратно под мечевидный отросток унизительно-сладкое желание лечь под него, дать ему, почувствовать его в себе, наконец, позволить любовнику выебать из него это приторно-невыносимое нетерпение, и цветисто выматерился, заметив, что до сих пор сидит, обхватив Адама ногами, на долбаном комоде, по пояс обнажённый, и джинсы, пусть и расстёгнутые, и приспущенные на бёдра, всё ещё держатся на нём, а резинка трусов, мнилось, надавила на колом торчащий стояк до синевы. Адам умудрился довести его до лихорадки, даже не раздев толком: тем, как держался, тем, как говорил, тем, как умело находил все его потаённые местечки и жадные до внимания точки – целовал один уголок рта, с другого вглубь проталкивая пальцы, покручивал сосок или по головке члена подушечкой неторопливо размазывал капельки смазки, изредка углубляясь в отверстие уретры, рвал извилины сочетанием несочетаемого, как обычно.       — О’кей, я пиздец как удивлён, — наконец заставил себя произнести Дин. — Теперь мы можем уже перепихнуться?       Ответом ему стал низковатый самодовольный смех, будто мало ему, что Винчестер себя пятнадцатилетним мальчишкой почувствовал, так ещё и ржёт над ним. Адам поднял его – Дину, необходимо отметить, весьма доставляла мысль, что апнутый может его, здорового, в сто шестьдесят фунтов мужика, на одной руке без каких-либо особенных усилий поднять – и, развернувшись, едва ли не бросил на низкую, приятно прохладную постель. Сдёрнул с него порядком измятый деним вместе с трусами, и вдруг замер, спонтанно задумавшись о чём-то, бесспорно, концептуально важном в данное мгновение; Дин, глядя на его сосредоточенное лицо, покачал головой, добрался до кучкой валяющихся рядом джинсов и, из одного из задних карманов вытащив тюбик любриканта вместе с пачкой презервативов, с глумливо-лукавой гримаской протянул их Дженсену, ненадолго ощутив прилив превосходства, впрочем, стремительно истаявшего минутой позднее, когда покрытые прозрачной, с пошловатой отдушкой смазкой пальцы тронули звёздочку входа меж упругих ягодиц. Дин почти не замечал, как Адам его растягивает, невзирая на то, что последний раз однополым сексом в роли снизу занимался довольно давно – из-за того, логично предположить, с какой тактичной, прямо-таки ювелирной деликатностью он это делал: мастерски отвлекал от неизбежного дискомфорта поцелуями, параллельно углубляясь в гладкие стенки, нашёптывал пошловатые глупости, на скулах вспыхивавшие знойным румянцем, и не спешил, вероятно, в страхе навредить или причинить боль имплантами, не способными похвастать нормальной сенсорикой. Адам страстно желал Дина, в том никаких сомнений не оставалось, ибо любое его действие, любая ласка несли в себе подоплёку высшей одержимости, вместе с тем облачённой в чуть провокационную снисходительность и опекающую, слегка взволнованную одухотворённость, и даже играясь с ним, как кот с мышью, он отчасти оставался тем загадочным, с неуловимой проседью в висках парнем, что смотрел на своего сослуживца из другого конца салона самолёта с вдохновенной мечтательностью – и Дин уже не разбирал, почему и сам так пылает: из-за его императивного вожделения или из-за амбивалентно-предупредительной сдержанности, неизменно остающейся в нём и тогда, когда нет ни единого шанса на самоконтроль. К тому моменту, как Дженсен, раскатав по члену резинку, размазал по нему остаток геля, Дин готов был умолять его больше не медлить, но Адаму дополнительных просьб не требовалось. Перекатив Дина на живот, он широко раздвинул его ноги и, подхватив одной рукой под бедро так, чтобы большой палец от кончика до третьей фаланги полностью давил на промежность, с оттяжкой засадил ему до корня, будто не подумал, что и после самой тщательной растяжки таких фокусов лучше не исполнять. Дин, двойственной вспышкой саднящей боли и удовольствия разодранный в клочки, стиснул челюсти и на протяжном томном рычании назвал апнутого долбаным извращенцем, и назвал бы ещё кем-нибудь, с воображением у него никогда проблем не наблюдалось, да сил не осталось: Адам сорвался в бешеный ритм, как Дин и вожделел, чёрт побери, раскладывал, размазывал его по жестковатой кровати частыми глубокими фрикциями, внезапно менял ритм, когда Дину начинало казаться, что он привыкает к его иезуитской изобретательности, вертел обмякшего от оглушительных ощущений партнёра по матрацу, ронял с губ цинично-жгучие комплименты, перемежая слова шумным тяжёлым дыханием. С выносливостью у ауга полный порядок – какое, однако, полезное применение альвеолярным реагентам химического обмена; несколько раз Дин приближался к пику, и всякий раз Адам не давал ему кончить, двигался медленнее или совсем останавливался, дожидаясь, пока подкатившая оргастическая волна растворится, чтобы вновь раскачивать её в организме, и без того принадлежащем ему, его рукам, объятиям, взгляду и члену. Дин смотрел на него сквозь полуопущенные ресницы и вновь изумлялся тому, какой он красивый в своём алчном голоде, какой гармонично-естественный, облепленный полимерами и сервоприводами, но более человечный, чем все, кого Дин когда-либо знал, и насколько зацикленный на нём, на их общем безумии, тягучем и восхитительном, грандиозном, как космогоническое столкновение галактик, и примитивном. Адам любовался им – Дин осязал, как его взор скользит по покрытому солью телу, по лицу и рельефу напряжённых мышц. Адам наслаждался им, упивался каждой секундой происходящего, и своё звонкое сочное упоение вышвыривал из лёгких в сабзеро вселенной хищным торжествующим рокотом, синусоидой перетекавшим из рыка в смех и обратно. Казалось, он не хочет, чтобы Дин кончал, и сам не хочет кончать, чтобы максимально продлить обоюдоострое помешательство, замкнуть в эмоциональную лемнискату, взвиться с Дином над реальностью с её провалами и несовершенствами в пёстрой ленте Мебиуса, и до конца веков вращаться в персонально вырванном у мироздания уголке нирваны, отдаваясь друг другу и друг другом овладевая вне рамок чуждой им морали. Дин принимал его в своё тело, в свой рассудок и в свою душу так всецело, так откровенно, безмятежно и безгранично, созерцал отражение в его глазах и увлажнёнными воспалённо-лихорадочной влагой глазами его отражал, что, когда Адам наконец позволил ему захлебнуться в экзальтации – силы небесные, Дин кончал бурно и яростно, как бутылку шампанского вскрыли, предварительно хорошенечко её взболтав – на краткий миг поверил, что стал его неотъемлемой частью, и его навечно в собственном ментальном коде отпечатав, как геном в хромосомах.       Дин продолжал его обнимать, и настолько невыразимо важным ему казалось любой ценой сохранить соединяющий их тактильный контакт, что даже содрогаясь в режущих судорогах эйфории, он не отнял ладони от широкого горячего плеча, а после, когда Дженсен с обволакивающей заботой уложил его обратно на простыни, крепко обхватил руками и виском прильнул к шее. Что творилось в нём тогда, никакими фразами не изъявить, потому что ни в одном из языков планеты, ни живых, ни мёртвых, не существовало никогда таких терминов и понятий, и ни с чем прежде испытанным не сравнилось бы даже отдалённо. Сутками раньше Винчестер сбежал бы от подобных чувств: отдышался, оделся и свалил бы, вряд ли задержавшись даже ради того, чтобы принять душ, но теперь не желал от них отрекаться, потому что впервые за очень долгое время умиротворённость накрывала его пеленой непостижимой атараксии, звенящей на одной ноте тревожной взаимностью. Адам жался к нему в беспомощной ломке, изнутри сотрясаясь в абстяге неудовлетворённости, и терпеливо молчал, ни ироничными шутками, ни властной требовательностью не стараясь сконцентрировать на себе его внимание.       — Иди сюда, — хмельно вымолвил Дин, потянув любовника на себя. — Я тебе помогу.       Он вжал Адама пахом себе в бедро и, стянув презерватив, накрыл раскалённо-тугую плоть чуть непослушной, как ватной ладонью. Свободной рукой по влажной от пота спине поглаживал, спускался от загривка между лопаток к крестцу, мягко массируя позвонки подушечками пальцев, целовал пересохшие губы в упоении, прикосновениями выписывал запутанные абстракции по пропечатавшемуся рельефом прессу, и низу живота, и лобку. Тяжёлый упругий орган, в венах притоками крови токающий, тугим обхватом ласкал от головки до основания, вслушивался в то, как чаще и отрывистее Адам дышит, как постанывает, подаваясь навстречу его кулаку, следил, как он жмурится, и как блаженствующий оскал ломает его лицо – следил с практически навязчивой уверенностью, что должен видеть его мимику и живую жадную бездну в его огромных зрачках на пике удовольствия, которого Адам так добивался, хотя бы сейчас, если в первый раз не получилось, и потому не разрешил ему, костяшками кисти подхватив под подбородок, спрятаться в подушке, из лёгких вытолкнув измученно-ядовитый всхлип.       Минут десять они лежали в полной тишине. Липли друг к другу, как промышленной сваркой припаянные.       — Ты отпустишь меня в душ?       — Надо оно тебе? — покачал головой апнутый.       — К утру вся квартира провоняет трахом, — утомлённо рассмеялся Винчестер.       — Хрен с ней, — глухо отозвался тот.       Наутро Дин проснулся в полном одиночестве, на второй подушке обнаружив записку маркером, гласившую: «Захлопни дверь, если соберёшься уходить, но я предпочёл бы, чтобы ты остался». *эрратив допущен намеренно, отсылка к роману Воннегута «Механическое пианино»