Апнутый

Eliminate — Detox grandson — blood // water       Дин поверх промокших рукавов зябко потёр ладонями плечи и принялся перескакивать через две ступени в торопливости, не терпелось побыстрее добраться до четвёртого этажа и спрятаться от промозглой мороси за стенами тёплой квартиры. На редкость гадостное место — осенняя Восточная Европа, хотя она и в любое другое время года привлекательной не становилась, справедливости ради: дожди, сырость, грязь, мрачная нависающая доминантность средневековой готики, брусчатые мостовые. Он откровенно не понимал, чего «старого и доброго», степенного, надёжного, аристократичного туристы находят в этих ретроградских атрибутах давно канувшего в лету средневековья, толстой паутиной пыли не покрывшегося исключительно потому, что толпы зевак сбивают её с тротуаров подошвами кроссовок. Чем дольше Дин оставался в Чехии, тем отчаяннее тосковал по Штатам, по родному провинциальному Лоуренсу и претенциозному, в небо оскаленному, подобно зубастой акуле, сотнями небоскрёбов Нью-Йорку, по знойному Сан-Франциско и душному Майами, по городам, возведённым авантюристами и фанатиками, напористыми сукиными детьми, для которых время — деньги, и потому каждая минута на счету. Он не звонил домой с самого отлёта, только сообщения посылал иногда родителям, чтобы не переживали, и никогда не спрашивал, как дома идут дела, потому что знал — хреново, как и везде, и говорить об этом, очередные новости выслушивать, тихо шизеть над тем, как всё скоростным экспрессом катится в задницу, а потом на стены бросаться от бессилия, совершенно бессмысленно. «Контрпродуктивно», — услужливо подсказал внутренний диалог нейтральным тоном, и Дин ухмыльнулся. Преодолел последние метры, отделяющие лестницу от заветной двери, стремительным пружинистым шагом и, дождавшись, пока из-под защитной панели приветливо поднимется пульт терминала, наскоро выстучал по кнопкам код доступа. Замки отозвались резковатым щелчком ригелей: системы умного дома, распознав идентификатор владельца, сняли магнитную блокировку. Дин переступил порог, шагнув в затемнённый холл, и невольно поморщился: воздух в квартире, насквозь пропитавшись сигаретным дымом, потяжелел и в лёгкие вливался ядовитым киселём, оседавшим на слизистой носа едким никотиновым налётом, даже в горле запершило. Он скинул куртку, миновал узкий проём, отделяющий коридор от встроенной в своеобразную нишу кухни — боковым зрением зацепив одну из расположенных вдоль стены тумб, Дин ухмыльнулся — спустился в гостиную со своеобразного невысокого подиума и замер, как вкопанный, ибо то, что увидели его глаза, воистину заслуживало изрядной доли ошеломлённой оторопи. На двухместном, стилизованном под вышедший из моды нью-барокко, диванчике, одну ногу закинув на спинку, а второй упираясь в пол, развалился Дженсен. На журнальном столике рядом с ним, захламлённом документами, пустыми пачками из-под хлопьев и рамкой с фотографией, горой до фильтра стянутых окурков высилась пепельница, гадостно дымившаяся очередной недобитой сигаретой, и рядом с ножками выстроилась батарея из трёх опустошённых бутылок валлийского виски. Четвёртую аккуратно, за высокое горлышко, держали чёрные, в приглушённом свете отливающие матовым пластиком пальцы. Адам Дженсен нынешним вечером явно мертвецки упился.       — Я слышу, — невнятно, кое-как выговаривая звуки, промямлил ауг. — Слышу, как негодующе трепещут твои потрясные маленькие ноздри, — добавил он, пропуская между отдельными словами длинные паузы, и фыркнул, расплывшись в глупейшей ухмылке.       Винчестер пару раз недоверчиво моргнул, покачал головой — он действительно с трудом сопоставлял всё, что успел узнать об Адаме, с тем, что предстало перед ним теперь со столь внезапной откровенностью. Не то чтобы его коллега и по совместительству, так уж вышло, любовник, не имел права или не располагал возможностями пить, чёрт, да кто из опергруппы, да и вообще, собственно, из многочисленных знакомых и приятелей Дина, включая женщин, хоть раз в жизни не напивался до посинения, просто Адам в данный конкретный социальный паттерн по необъяснимым причинам вписывался с огромным трудом. Адам пил, пил много и со вкусом, но никогда не напивался. Не на памяти Дина… во всяком случае, и, может, именно это и внушило ему иллюзию, что подобное относится к разряду близких к фантастике феноменов?       — Срань господня, да ты же нализался в стельку! — наконец со смешком констатировал он, бегло окинув груду металлолома, прикидывавшуюся интеллектуально развитым существом, цепким снайперским взором. Целый: не потрёпанный, не потасканный и даже относительно чистый, только свитер на груди посыпан редкими серовато-белыми хлопьями пепла. Адам тяжело и длинно выдохнул и по слогам ответил:       — Это ненадолго, — интонации его безнадёжно осипшего от курева голоса пронизывали разочарованные нотки. Он вскинул свободную кисть и ею попытался изобразить какие-то нелепые пассы в воздухе. — Страж здоровья, конверт… — ауг обиженно нахмурился. — Конвертер энергии и… ну, ты понял, — в досаде подытожил он. — Эта скотина умудряется даже виски в ячейки сливать.       — Столько стараний и всё впустую, — с едким сарказмом посочувствовал Дин и принялся смахивать, кое-что прямо на пол, барахло со столешницы. Тарелки он, побросав на дно ложки, унёс в раковину, брезгливо вытряхнул пепельницу в девственно чистое мусорное ведро, туда же отправил и пустую коробку из-под хлопьев. Бутылки трогать не стал, в конце концов, не клининг-сервис, а освободив достаточно просторный уголок, уселся на край, облокотившись на колени, и подбородок устроил на сомкнутых в замок кисти.       — И не говори.       — Хреновый день? — спросил Винчестер негромко. На какой-то неуловимый пронзительный миг, молниеносно воцарившийся в квартире и вновь растаявший, ему совершенно расхотелось шутить, такое чувство охватило, сдавило вовнутрь грудную клетку леденящей хваткой, словно кто-то прошёлся по его могиле. Адам вяло, как булыжник, перекатил голову от правого плеча к левому. На его лице, увенчанном стальными дужками-микросборщиками, призванными создавать и обрамлять карборундовые линзы, появилось жалобное, почти капризное выражение.       — Угу, — кивнул он и кое-как разлепил веки.       Любопытным зрелищем оказалось то, как высокочастотные визуальные процессоры, передовое достижение современного биоинженеринга, сбитые с толку, как полагал Дин, буквально смертельной для любого нормального, как и, впрочем, ненормального организма дозой спиртного, судорожным искусственным мидриазом расширяют и сужают математически-идеальной формы зрачки, пытаясь приспособиться к обработке изображения и тому, что мозг, вопреки любым их стараниям, по-прежнему отказывается правильно интерпретировать получаемую информацию. Вот он, оксюморон и карикатура биосинтеза: холодный шедевральный хайтек, наповал сражённый древнейшей тягой человека к саморазрушению. Эта мысль пробудила в Винчестере какое-то торжествующее злорадство, и он расхохотался.       — Не верю, что говорю это, — сквозь смех произнёс он, — но пьяный ты на удивление…       — Отвратительный? — без тени агрессии перебил ауг.       — Если я отвечу иначе, ты перережешь мне горло одним из своих жутких мечей? — с иронией парировал Дин.       Дженсен насупился, как ребёнок, словно любовник оскорбил его в лучших чувствах. Взгляд его метнулся от Дина в потолок, замер и сконцентрировался на одной точке в перпендикулярном пересечении балок, стал внезапно отрешённым и отсутствующим, окрасился неведомыми красками полупрозрачной загадочности, какой-то неподъёмной, злой решительности и отчаянного утомления, травяной горечи смирения. Случалось, Дин видел глаза Адама такими. Он поймал себя на сожалении о том, что не познал их цвета и глубины раньше, тогда, когда они ещё были живыми, вернее, органическими, потому что живыми они и сейчас оставались, иначе откуда в них столько эмоций, звенящих болью и настолько подчас обезоруживающей безнадёжностью, что накатывала тоска, невосполнимая и всецелая — как он тащит её на себе, Дину оставалось лишь удивляться. Нет, он не хотел знать, не хотел ни спрашивать, соваться в душу ему, ни сплетни собирать по углам… на предметной белой доске рядом с рабочим столом Адама кто-то чёрным маркером размашисто нацарапал «aug is here» и пририсовал стрелку. Ублюдки.       — Нет, — вполголоса ответил Дженсен. Спрятался в локтевом сгибе и потёрся переносицей о рукав, несколько щедрых глотков отпил из бутылки. — С тобой я так не поступлю… — он пропустил длинную муторную паузу и добавил: — Никогда. Даже если ты… — начал Адам. Осёкся. — Даже если и ты, — с тяжёлым вздохом вымолвил он.       — Апнутый, — настороженно окликнул Винчестер. — У тебя проблемы?       — Этот грёбаный город моя проблема, — мрачно отозвался тот.       — Ты не можешь помочь всем.       — Нестареющая банальность, ха? — с пьяной, злой язвительностью прокомментировал Адам. — Безотказная вещь. Как револьвер, на все времена.       Как мир старо: мужики пьют из-за войны и из-за любви. У Дженсена, подумалось Дину, явный провал на обоих фронтах, и в особенности премерзко то, что война его не имеет никакого отношения к войне, а любовь к любви, во всяком случае, не к приторным розовым соплям, какие принято воспевать в дешёвых бульварных книжонках. Чем дольше Дин оставался вместе с ним, наедине ли, в интимном пороке тёмной готической спальни, на службе ли, под хлёсткий сухой лай оружия, тем отчётливее постигал, что по гнусной выблядской блажи судьбы споткнулся о человека, которому больше всех надо — не потому что выбор его, а потому что натура такая, и не исцелишь её ни достатком, ни сытой безмятежностью, чего ни дай, недостаточно, несущественно, мало будет до тех пор, пока не получится у него ходить по улицам и не морщиться от чьих-то тоскливых рыданий из подворотни, и значит это, что покоя ему не видать вплоть до самого последнего вздоха. Адам никому не навязывал своих идеалистических чаяний, он и сам-то в них, кажется, верить отказывался, низводил до автоматического действия каждый шаг, в отрешении от нерешаемого, наиболее опасный, непредсказуемый и гиблый тип людей, ведут за собой, сами того не желая, затащат в дебри, и как кривая взбрыкнёт: выживешь, пойдёшь дальше, потому что назад поворачивать совесть и гордость не позволят, а не выживешь — останешься новой насечкой в длинной череде похожих, вырезанных жизнью на изнанке сомкнутых век. Дин скрипнул зубами и отнял у него бутылку.       — Дай выпить, что ли, — чуть раздражённо, но без злости, потребовал он. — Всё настроение изговнякал.       — Всегда к твоим услугам, невредимочка.