Мама, я рокера люблю!

13 июня

      Проснувшись сегодня утром, я долго думала, куда пойти и что сделать, чтобы как можно плодотворнее использовать последние дни в Англии. Не могу сказать, чтобы мне очень хотелось выходить из дома, но я, словно турист, приехавший отдохнуть к морю и каждое утро целенаправленно идущий на пляж, пока есть возможность купаться, не имела права бездействовать и сидеть в четырех стенах. К тому же на прогулках время пролетало быстрее, и таким нехитрым способом я пыталась сократить ожидание отъезда, ставшего уже навязчивой идеей.       Но куда направиться? Ситуация до смешного и жуткого напоминала первые дни в Англии. Только тогда я не могла определиться с маршрутом из-за плохого знания местности, теперь же мне никуда не хотелось идти оттого, что я слишком хорошо знала, что и где меня ждет.       Но ничего, осталось совсем чуть-чуть, и я вернусь, увязну в работе и рутине. И тогда пожалею о том, что ныла, находясь в одном из красивейших городов мира. А значит, прочь из дома. Я иду бродить по улицам, сидеть на набережной, глядя на мутные воды Темзы и слушая звон Биг-бена, пойду в Гайд-парк и еще куда-нибудь. Я запечатлею в сердце тот Лондон, который изображают в рекламных проспектах туристических агентств, а не тот, что разбил мне сердце. Прямо как в песне Земфиры: «Если бы можно в сердце поглубже вклеить портреты, и я на память оставлю свои сигареты…» Жаль, что я не курю. Наверное, стоит начать.       Итак, я пошла гулять. Не помню названий всех улиц, по которым бродила, да я и не старалась их запомнить. Но гуляла я долго, потому что, когда возвращалась домой, уже начало темнеть. И вот, когда я подходила к дому, то увидела перед подъездом мужчину, удивительно похожего на Тома. Вот он, тот момент. Он пришел, чтобы попросить прощения и уговорить меня остаться. Мое сердце бешено заколотилось. Почему-то мне стало безумно страшно. Я буквально заставляла себя идти вперед и не убежать. И тут я увидела, что мужчина перед подъездом вовсе не Том, и испытала то ли разочарование, то ли облегчение. Я влетела в подъезд, вбежала вверх по лестнице и едва не сбила с ног Тома!       - Что? Что ты тут делаешь? – отступила я назад, не зная, что делать дальше. Оказавшись зажатой в пространстве подъезда, я почувствовала себя в ловушке. Мне показалось, ещё немного – и я начну задыхаться. Мне хотелось бежать прочь, чтобы больше никогда не слышать о Томе Тэндли. Чтобы никогда не менять принятых решений и не зависеть от чьей-то прихоти. Вытянув перед собой руку, я вскричала:       - Отойди! Прошу тебя, не подходи ко мне, или я сойду с ума!       - Алиса, но я всего лишь хотел поговорить с тобой. Я понимаю, что натворил массу глупостей, обидел тебя, но я сейчас сидел здесь на ступеньках, ждал тебя и молился лишь об одном, чтобы ты пришла одна и согласилась выслушать меня. Большего мне не надо.       - Ты просишь слишком много, - внезапно севшим голосом, проговорила я. – После каждого такого разговора мы разве что не деремся. Ну почему, почему ты не можешь оставить меня в покое? Кто разрешил тебе ждать меня здесь?       - Миссис Бэгфилд пустила меня.       - Ах, миссис Бэгфилд. Как я сразу не догадалась. Она всегда была к тебе неравнодушна.       - Я понимаю, что должно быть, противен тебе и ты, наверное, не хочешь меня видеть, - начал Том, но я прервала его.       - Ты не противен мне, Том. К моему величайшему сожалению, совсем не противен. Вся наша проблема в том, что ты не можешь любить, а я люблю слишком сильно. Так бывает. Кажется, в литературе это называется трагическим противоречием. Но я не хочу трагедий. С меня их достаточно. Я хочу просто жить! – я пыталась говорить спокойно, но чувствовала, что к горлу подступают рыдания.       - Я тоже! Тоже хочу жить! И желательно с тобой, - добавил он. – Это глупо и совершенно невероятно, но на старости лет я умудрился влюбиться как мальчишка.       - Старость? – истерически рассмеялась я. – Ты что, меня за дуру держишь? Тридцать восемь лет – это не старость, это самый расцвет!       - Недолго мне еще расцветать. Скоро я стану старым и дряхлым. А ты будешь всё так же свежа и прекрасна. Ты ещё слишком молода, чтобы понять это…       - Слишком молода? Старым? Ты издеваешься? Довольно, с меня хватит этого фарса! Ты гуляешь так, что мальчики обзавидуются! - воскликнула я и направилась к дверям, но по пути Том успел схватить меня за локоть, развернул к себе и, повторяя, словно заклинание, моё имя и просьбы о прощении, начал целовать сводившими с ума поцелуями. Его губы были такими мягкими и властными одновременно, что у меня начали подкашиваться ноги, и я повисла у него на шее, постанывая от страсти.       Что я могла поделать? Я всего лишь женщина, из плоти и крови. Но это ещё была не окончательная капитуляция. Билет лежал в ящике стола. Послезавтра мой самолет улетает в Москву.        Да, я переспала с Томом, я заснула в его объятиях, но в его власти было моё тело, на котором он играл, словно талантливый музыкант на знакомом инструменте. Его жаждало моё сердце. Он еще царил в нём. Но у меня ещё были мозги. Они не должны дать мне пропасть и утонуть в этой любви словно в трясине. Надо уходить, пока я не пропала окончательно.

14 июня

      Сегодня утром я проснулась от ощущения, что кто-то смотрит на меня. Открыла глаза и увидела Тома, сидящего в кресле напротив кровати.       - Доброе утро, - пробормотала я.       - Доброе утро. Мы так и не поговорили вчера. А я должен многое тебе сказать, - начал он.       - Может, не стоит? – занервничала я, думая о том, известно ли ему о моем отъезде, и если нет, как бы помягче ему об этом сообщить.       И тут Том обвел взглядом комнату, увидел чемодан, жавшийся в углу в ожидании того момента, когда им воспользуются (вообще-то, уже давно следовало начать собирать вещи, да все руки не доходили), и спросил:       - Куда-то собралась? Служебная командировка в охоте за сенсацией? «Не знает», - поняла я и ответила:       - Ага. Уезжаю.       - Понятно. Что ж, я не отниму у тебя много времени. Всего лишь хотел объяснить причины моего поведения.       - Хорошо, - вздохнула я, думая, стоит ли до этого сообщить ему об отъезде. А он между тем начал.       - Понимаю, что тем словам, что я бросил тебе напоследок, нет и не может быть прощения, но все же я попытаюсь.       Он встал и начал ходить по комнате из угла в угол. «Совсем как тигр в клетке», - подумала я.       - Я с ума сходил от беспокойства с тех пор, как ты упала в обморок на кухне. Конечно, я не мог не заметить, что ты похудела и осунулась.       - Объективных причин этому ты, конечно, найти не мог, - вставила я, намекая на наши бессонные ночи.       - Конечно, об этом я тоже думал. Но мне казалось, что если бы ты устала и не захотела больше видеть меня, ты сказала бы об этом.       - А то, что я устала, но от этого не перестала хотеть тебя видеть, ты не предположил? И что же ты подумал?       - Это так ужасно, что сейчас мне даже не хочется говорить об этом, - остановился он у окна.       - Но разве не ты сказал, что хочешь рассказать мне ВСЁ?       - Хорошо. Хотя это очень тяжело для меня. Ты не знаешь, но как раз после того, как мы расстались, тогда в марте, с моей кузиной Синди случилось несчастье. Вернее, болела она давно, но скрывала от меня, не хотела расстраивать. И вот, через несколько дней после нашего с тобой разрыва я узнаю, что у нее рак крови, и она вот-вот умрет. Я едва успел съездить к ней повидаться. Она вся высохла, от нее, некогда цветущей, прекрасной женщины, остался один скелет, обтянутый кожей. Волосы после химиотерапии выпали, да так больше и не отросли, - голос Тома дрожал, и мне пришлось буквально заставить себя усидеть на месте и не кинуться утешать его. Сейчас это бы только помешало.       - В общем, через неделю после моего приезда она умерла, - продолжил он. – Ее сын и муж остались одни. Я тоже чувствовал себя осиротевшим, потому что для меня она была больше чем кузина, она была мне как вторая мать, хотя старше всего на три года. И хотя мы редко виделись, я знал, что в любой момент могу позвонить ей и выговориться. И сам всегда готов был выслушать ее и помочь. Но она не захотела рассказать мне о своей болезни, а сам я ни о чем не догадывался. Может, если бы я узнал об этом раньше, ее можно было бы спасти. Если бы я полгода назад вырвался к ней на день рождения, я узнал бы об этом тогда, когда еще не было так поздно. Я нашел бы ей хорошего врача. Может, ее бы спасли. Никогда не прощу себе этого!       - Но неужели ты думаешь, что она не боролась? – попыталась успокоить я его. – Уверена, что если бы она нуждалась в твоей помощи, она сказала бы тебе об этом. Неужели она стала бы думать о гордости, когда речь идет о жизни ее сына? Или ты думаешь хоть одна мать согласиться оставить сиротой своего ребенка по собственной воле?       Я чувствовала, что мой голос тоже начинает предательски дрожать, и замолчала.       - Нет. Не пытайся утешить меня. Я должен был приехать к ней. Это по телефону она не хотела ничего рассказывать, а при личной встрече все было бы иначе. Может, если бы я выкроил для этого время в своем графике, она была бы сейчас жива… Но теперь не об этом. Я рассказал тебе это лишь для того, чтобы ты получше представляла мое состояние на тот момент, когда мы снова начали встречаться. Через какое-то время я заметил, что ты похудела, а потом этот обморок, твои рассказы о каких-то загадочных таблетках, от которых дети рождаются дураками. Всё это не прибавляло мне оптимизма. Я думал, что если бы не наш идиотский уговор не говорить ни о чём, кроме секса, ты рассказала бы мне обо всем.       - Так и было! – взволнованно вставила я. – Если бы не этот уговор…       - Я сходил с ума от беспокойства, а ты молчала. А я не мог, не мог спросить прямо. И твой врач тоже ничего не говорил. Если бы я прямо спросил у него, не рак ли у тебя, если бы решился открыто поговорить с тобой. А потом всё выяснилось, но в этом уже не было никакого смысла. Ты рассказала о ребенке, который мог бы быть у нас, но которого больше нет. Ты была так расстроена, что не замечала, что каждое твое слово было словно пощечина. В каждом его звуке я слышал упрек и обвинение своей похоти. Тому, что своей неуемной страстью я погубил нашего ребенка и лишил тебя радости материнства. И мне стало так больно и обидно. Я радовался тому, что ты здорова, что ты не умираешь, а тебе казалось, что я радуюсь потере ребенка. Я психанул из-за этого постоянного недопонимания, из-за твоих недомолвок, и наговорил все то, о чем сейчас безумно жалею. Если бы я мог все вернуть и исправить…       - Но почему? Почему ты решил, что я обвиняю тебя? – воскликнула я, не скрывая больше катящихся по лицу слез. – Разве я попрекнула тебя хотя бы словом? Ведь единственный человек, кого я винила во всем, это я, я сама. Это я не уберегла нашего ребенка, отдавшись одной лишь страсти и не замечая ничего ни вокруг, ни внутри себя!       - Ты винила себя? – оглянулся в изумлении Том. – Но за что? Как такое вообще могло прийти тебе в голову?!       - Теперь я уже и сама не совсем это понимаю и полностью осознаю всю абсурдность этих обвинений. Просто в тот момент мне было очень больно и нужен был кто-то, кто положил бы мне руку на плечо и сказал, что я ни в чем не виновата. Как и тебе, когда умерла Синди.       - Наверное, - Том сел рядом, обнимая меня. – Наверное, мы с тобой два безумца, проклятые Богом.       - Не говори так! У проклятых Богом не может быть такого сумасшедшего счастья, что удалось познать нам. А я никогда не была так счастлива, как в этот наш месяц с обетом молчания. Может, все остальное было платой за это счастье? Да, она оказалась высока, но не нам определять ее размеры. Я впервые в жизни была счастлива в любви. Впервые в жизни я полюбила человека, который существует в реальности, а не в моих мечтах. Сколько раз я влюблялась в абсолютно нереальных личностей. Ты ведь тоже поначалу был выдумкой – образ с экрана и дорисовки моей фантазии. И я не могла поверить своему счастью, когда ты стал реальным. И сейчас, просыпаясь среди ночи, я порой думаю, был ли ты или только приснился мне.       - А потом с ужасом осознаешь, что в реальности прекрасный принц оказался чудовищем, - криво усмехнулся Том.       - Никогда в жизни! – горячо воскликнула я. - Мне такое даже в голову не приходило! Или все-таки приходило?       - Ну-ка? – хитро посмотрел он на меня.       - Нет, знаешь, как бы я на тебя не злилась, я ни разу не пожалела о нашем знакомстве и о том, что между нами было. Ты считаешь меня ненормальной?       - Нет, я считаю тебя самой лучшей, самым лучшим из того, что случалось в последнее время в моей жизни.       - Спасибо, - скромно потупила я глаза, не ожидая от него подобного признания. – И никогда, слышишь, никогда не смей называть себя чудовищем.       - Хорошо, договорились, - пожал он плечами.       - Откуда вообще эта страсть к самоуничижению? Кто вбил тебе в голову, что ты грязное похотливое животное, чудовище? Кто тебе это наговорил? Уж не твоя ли мать? Ты никогда не рассказывал мне о ней, почему? Я знаю, что она жива.       - Видишь ли, - Том встал с кровати и подошел к окну. – У нас на Западе дети не так близки с родителями, как у вас, в России. И уйдя в ранней юности из дома, многие поддерживают связь с родными лишь по телефону или навещают их по праздникам и выходным.       - А ты навещаешь свою мать?       - Я не хочу это обсуждать, - отрезал Том, и я поняла, что бесполезно пытаться вытрясти из него еще хоть что-то.       - И чего же ты хочешь? – спросила я с унынием – Том отказывался окончательно разрушить стену тайн и недомолвок между нами, и это не внушало мне оптимизма.       - Чего я хочу? – он подошел к кровати, сел на корточки и, глядя на меня снизу вверх, проговорил:       - Я хочу забыть все обиды и боль, терзавшую нас в прошлом. Я хочу, чтобы ты простила меня и вернулась к нам в группу, хочу, чтобы в нашей жизни было еще много таких прекрасных моментов, о которых, как ты сказала, тебе было приятно вспоминать даже тогда, когда одно мое имя вызывало у тебя отвращение. Я хочу просыпаться вместе с тобой, хочу видеть со сцены твои глаза, когда стою у микрофона. Хочу, чтобы однажды ты все-таки произвела на свет нашего с тобой ребенка. Хочу всегда видеть тебя и слышать твой голос. Хочу бурно ссориться с тобой, чтобы завершать это еще более бурным примирением. Хочу тебя. Всю. Без остатка. Понимаю, что может быть это слишком много для такого недостойного типа, как я. Но ты ведь спросила, чего я хочу. А хотеть мне никто не может запретить.       - Никто, - пробормотала я, внезапно севшим голосом. В дамских романах пишут, что голос садится от страсти. Со мной это скорее случилось от изумления. Даже в самых смелых мечтах я не могла представить себе подобного.       - А если я прощу? Если я возьму и останусь? И вернусь к работе в группе? И буду все время маячить у тебя перед глазами, с утра и до вечера? А потом возьму и рожу тебе кого-нибудь?       - Роди! Маячь! Оставайся! – Том встал с пола, сел на кровать и, с силой прижав меня к груди, начал целовать, спускаясь губами к шее, а затем все ниже.       Я лишь застонала в ответ и обхватила его за шею, как утопающий хватается за соломинку. Похоже, мне действительно придется задержаться в Лондоне. И в постели. Мы не вылезали из нее до самого утра.