Добро оплачивается

— Минсоки, проснись! — Бэкхён начал легонько трясти мальчика за плечи. Ребенок поморщился, но глаза все-таки открыл. — Скажи, у тебя что-то болит? Омежка попытался что-то сказать, но получилось что-то неразборчивое, будто он был не в состоянии сказать хоть слово. — А ну открой ротик, — Бён уже понял в чем дело, а потом только подтвердил свои догадки. — Ну вот. Посмотрите какое горло красное. Что вы делали? Тон омеги был таким, что Пак почувствовал себя ребенком, который не послушал родителей и нашкодил. И все равно, что Чанёль старше и ему почти тридцать лет. Это было отчасти смешно. Только вот Минсоку было не до веселья. Состояние горла обещало сильную температуру, больше 37 уж точно. Пока Пак думал, Бэкхён уже действовал. Он быстро нашел в пакетике нужную ампулу, шприц и быстро ввел вещество в катетер. Чанёль удивился, поскольку даже он знал, что врачи это делать не должны. Это работа медсестер, однако врачи в критических моментах должны сами сделать укол, вне зависимости от его сложности. — Минни, тише, все хорошо, — ласково сказал Бэкхён, проведя рукой по рыжим волосам. — Ложись спать. Мы с отцом будем рядом, можешь не бояться. Ты ведь веришь мне? Мальчик кивнул, и на лице омеги появилась усталая улыбка. Минсок закрыл глазки и расслабился, пытаясь уснуть, что получалось не очень. Мальчик ворочался, шумно вздыхая. Бён взял стул и притянул его ближе к кровати. Чанёль удивленно посмотрел на врача, что устроился на стуле. — Нужно проследить за его состоянием, и проверить, спадает ли температура,— опередил вопрос альфы Бэкхён. Они сидели молча. Чанёль смотрел в окно, хотя что можно было увидеть в такой темноте? Бэкхён же просто сидел и наблюдал за Минсоком, который все же как-то уснул. Про себя врач отметил, что малыш очень красивый уже в свои шесть лет. Видно, что он вырастет красивым омегой. Он сейчас в таком возрасте, что скоро появится более сильный аромат, и Бён уверен, что он будет очень приятным, например, запах лилий или выпечки, как раз под стать милым щечкам Мина. От своих мыслей Бэк улыбнулся, а ведь сейчас его малыш был бы ровесником Минсока. Если бы… — Папа, зачем? Извини… Вернись, — бормотал во сне омежка на китайском, чем очень удивил Бёна, знающего этот язык не хуже родного. Бэкхён с беспокойством смотрел на ребенка, который продолжал говорить на китайском. Бён перевел взгляд на отца ребенка, тот просто шокировано наблюдал за этой картиной. Чанёль был не в силах что-то сделать, он просто слушал слова и всё больше удивлялся, ведь раньше таких откровений, да и ещё на другом языке не было, хотя мальчик знал этот язык не хуже корейского. В какой-то мере это даже льстило альфе, поскольку китайский был для него действительно почти что родным, и было приятно, когда сын проявил рвение к изучению языка, делая в этом успехи. Однако эта ситуация конкретно пугала. После ухода Минки, Минсок ни слова не говорил о втором родителе, словно понимал, что это больше ни к чему, что тот и так не вернется. Поэтому сейчас альфе нужно успокоить своего ребенка, сказать хоть что-то, однако, какое-то оцепенение не давало сказать и слова. — Минсоки, малыш, я рядом, только не переживай, — его опередил Бён, говоря на хорошем китайском, снова удивляя Пака. Омега сказал еще что-то на чужом языке, держа Минсока за руку. Чанёль всё так же молчал, внимательно наблюдая за омегой. Этот врач никогда, наверное, не перестанет удивлять его, и это происшествие ещё один момент в общую копилочку. И правда, его китайский очень хорош. Для иностранца, отсутствие сильного акцента — большая редкость, и в таком случае напрашиваются другие вопросы. Он долгое время жил в Китае? Или вообще родился там? Пак, думая над этим, не заметил, как Минсок окончательно успокоился и уснул. С таким успехом Чанёль пропустил мимо ушей и то, что Бэкхён называл Минни «своим» и «малышом». Теперь омега просто смотрел на Ёля. — Вы хорошо знаете китайский, — наконец, прервал тишину Чанёль и подошёл ближе к кровати. — Я долгое время жил в Пекине, потом в Шанхае. Пришлось выучить, — грустно улыбнулся Бён и взглянул альфе в глаза всего на долю секунды, решая, говорить или нет, но всё же прикрыл глаза, ничего не говоря. — Доктор Бён, — нерешительно вдруг начал альфа. — Вы уже вторую ночь здесь проводите. Разве так можно? Вы бы отдохнули… — Разве это имеет смысл, если тебя никто не ждет дома? — всё же решился омега и поднял усталый взгляд на Пака. В его глазах плескалась непонятная смесь. Этот взгляд был таким непривычным, странным, вызывая неопределенные чувства внутри. Сердце застучало быстрее, как никогда ранее, и это было, к сожалению, не от радости или любви. — Простите, — чувство вины перекрыло все другие чувства и эмоции. — Вы здесь не виноваты, да и никто другой в этом не виноват. Это сугубо моя ошибка. Я сам виноват в том, что испортил себе жизнь. Не стоит меня жалеть. Единственное, что у меня осталось, – это только работа доктора и помощь маленьким пациентам, — Бэкхён в очередной раз как-то болезненно улыбнулся, опуская взгляд на свои руки из-за странного чувства внутри. Он впервые за долгое время решил позволить себе излить душу кому-то, рассказать о том, что не дает покоя уже долгие годы, о том, что режет сердце получше любого ножа. Чанёль кивает своим догадкам совсем не желая перебивать, слишком уж хорошо он понимал эту острую необходимость высказаться. Пак в любом случае будет молчать, храня любые слова омеги в секрете. А ещё это хорошая возможность узнать об этом человеке чуть больше, чем знают остальные. — Я рос самым обычным ребёнком в хорошей семье. Ходил в школу и почти ничем не отличался от своих сверстников. Я не был отличником, но изо всех сил старался подтянуть нелюбимые предметы - я был странным гуманитарием, который просто как дополнение любил химию и биологию, — Бэкхён улыбнулся уже более искренне, вспоминая школьные годы, чем немного поубавил напряжение Чанёля. — У меня были друзья, учителя ко мне не придирались. Только знаете, иногда так хотелось внимания и свиданий с альфами. У меня ведь и внешность была нормальная, да и характер не колючий, но как-то с отношениями не везло. Хотелось отношений, романтики, приключений. А потом в старшей школе я встретил своего истинного. Он перевелся в наш класс в последний год учёбы. Признаюсь честно, но даже сейчас я не знаю причин, по которым Минхёк оставил прежнюю школу за год до выпускного. Он был странным немного: слишком спокойный, сдержанный, молчаливый. Я не обращал на это внимания, ведь он был моим альфой, к тому же он очень аккуратно ухаживал за мной, не откидывая истинность, как что-то неважное, как это делают подростки. Таким был наш последний год в старшей школе. Губы омеги слегка дрогнули, но он не придал этому никакого значения. Данное действие не укрылось от любопытного взгляда Чанёля. Омега рассказывал о своей жизни, словно это была история из книги, так легко он открывал страницу за страницей. Однако Пак понимал, что это лишь вершина айсберга, и дальше будет что-то куда более драматичней школьных воспоминаний. Бён тем временем собрался с мыслями и слегка мотнул головой, словно отгоняя плохие мысли, и продолжил: — Любовь иногда заставляет менять свои ценности. У нас настал такой момент, когда перед нами встал вопрос о поступлении. Минхёк хотел учиться в Китае, а мне было всё равно, только бы быть с ним. Я много тогда спорил с родителями, они кричали, что я многого в этой жизни не понимаю, слепо идя за своим альфой, а я им доказывал, что я не буду жить без Минхёка. Боюсь даже представить, что думали в тот момент мои родители. Это было так...глупо? — пожимает плечами Бён и смотрит на альфу, однако, тот ничего не говорит, принимая вопрос за риторический, ведь омега продолжает дальше и кидает более уверенно: — Глупо. Однако тогда я был счастлив. Мы перебрались в Пекин, но не прошло и полгода, как нас отправили в Шанхай для продолжения учёбы. Было сложно, ведь китайский я знал так себе, но другого выбора я не хотел. Мы учились, я подтягивал язык и обживался в новой стране, ведь Минхёк быстро привык к смене языка, людей и инфраструктуры вокруг. А потом я забеременел, — омега откинулся на спинку стульчика, проводя рукой по плоскому животу, словно вспоминая те мгновения, когда там внутри ютилась новая жизнь. Бэкхён улыбался. — Минхёк не отказался от нас, в отличии от моих родителей, которые по телефону кричали, что этот ребёнок - ошибка, не более. Было больно, ведь это же были родные люди, они меня подняли, говорили, что любят и гордятся мной, как вдруг я стал, похоже, в их жизни тоже ошибкой. Однако меня поддержал мой альфа, мы расписались в консульстве, и я хотел верить, что это начало новой жизни. Только в один момент я всё испортил. Бэкхён больше не находил в себе сил для улыбок. Он смотрел в угол палаты как-то слишком отрешенно, чувствуя, как внутри всё болезненно сжимается, и, наверное, Бён бы не стал продолжать, если бы с такой же силой внутри не билось желание разделить с кем-то эти воспоминания в надежде, что станет легче. Душить себя становится всё больнее, а заботливый взгляд напротив располагал к тому, чтобы довериться. — Я слишком много переживал, слишком много думал, — совсем тихо говорит омега, поджимая губы. — Минхёк постоянно говорил «не думай», «все хорошо», «успокойся», а я не слушал, думал, что тот не прав. Однажды я шел с университета домой. Был холодный январь, где-то семь часов вечера. Я был на шестом месяце и в тот день сдавал проект, только пришлось немного задержаться в университете. Всё тогда прошло отлично, но мои мысли были заняты другим – с чего-то я решил, что с моей беременностью что-то не то, я был сам не свой, слишком дерганый и оттого невнимательный. Я переходил дорогу на пешеходе и случилось так, что я не заметил машины. Смешно, правда? Как можно не заметить машину? Тот бета за рулем ехал по правилам, соблюдая скорость, но неудобный поворот закрыл ему часть дороги, где был я. Машина задела меня несильно, однако, и этого хватило, чтобы я упал вперёд. Сначала я почувствовал боль в ладошках, кожу на которых я содрал при падении. Я не понимал, что происходит, почему люди вокруг засуетились ещё больше обычного, я хотел скорее подняться, но стоило сделать одно движение, как почувствовал сильную боль внизу живота, и тогда я понял, что я упал на живот. Из-за паники у меня из глаз полились слезы, а я молился, чтобы с малышом всё было хорошо, а уже в следующее мгновение я потерял сознание. А потом в больнице мне сказали, что… — голос омеги надломился, больше Бэкхён не мог сохранять спокойное лицо, ведь слишком много сожалений было внутри. — Что малыш не смог выдержать. Он и так был ослаблен моими переживаниями и нервными срывами, а тут ещё и это физическое влияние, и он умер. Если бы я был умнее, я бы не потерял все в тот день. Для Минхёка это стало последней каплей, он сказал, что больше не может такое терпеть и разводится со мной, ведь невозможно строить жизнь с человеком, который сомневается во всем. Сказал, что такое не принесёт никому счастья... Я был в больнице неделю, альфа пришел ко мне еще раз, чтобы принести мои вещи. И больше я его не видел. Сразу из больницы я поехал в аэропорт, звоня единственному другу - Кёнсу. Только он не дал мне сойти с ума и помог смириться с тем, что сказали мне врачи в Китае – высока вероятность того, что у меня больше не будет детей. Бэкхён меланхолично смотрел в окно, пытаясь не плакать, хотя глаза застилали предательские слёзы. На душе было так холодно и пусто, что сердце будто разрывалось на части, начиная болеть еще сильнее чем обычно. Бён никогда не позволял себе плакать, считая это лишним. Омега никогда не мог рассказать эту историю другому человеку. Только До смог узнать всю правду, но он даже представить не мог, какие шрамы появлялись в груди Бэкхёна при каждом слове, при каждом воспоминании. Никто никогда не сможет понять его боль и страдания. В тот январский день он потерял часть себя, маленькую жизнь внутри. И с того момента дыра в сердце будто увеличивалась. Очень больно понимать, что, возможно, никто не назовет тебя «папа», не подарит на день рождения немного неумелый, но искренний и сделанный с любовью рисунок. Когда-то, ещё в юности, Бён считал, что в этом нет ничего страшного, человек может прожить счастливую жизнь и без семьи, но сейчас, даже спустя шесть лет с того дня, Бэкхён не может забыть то чувство пустоты внутри, будто что-то оборвалось. Тем не менее, он никогда не плакал на людях из-за этого. Но сейчас все как-то по-другому. Почему он сидит перед этим малознакомым альфой и рассказывает о своей жизни? Зачем? Может, думает Бэк, ночь так располагает, ведь в темноте легче говорить, выражать эмоции и переживания. А может дело и вовсе не в этом. Только сейчас такие мысли были явно лишними. Чанёль просто молча слушал омегу, пытаясь до конца осознать то, что так осторожно, словно доверяя большой секрет, рассказывал омега. Альфа был шокирован таким рассказом, но больше всего он удивлялся выдержке и сильному характеру Бэкхёна. Он так мило и приятно улыбается своим маленьким пациентам, всегда излучает тепло только одним своим присутствием. И никто даже подумать не может, что Бён держит столько в себе, при чем целых шесть лет. А смог бы Чанёль столько продержатся, зная, что ты теперь практически один в этом мире? Стоит учесть, что Бэкхён - омега, он по природе нежнее и чувствительней. От этих мыслей в груди Пака что-то больно защемило. Мужчина перевел взгляд на врача, который поджал губы и наблюдал за спящим Минсоком. В темных глазах блестели слезы, но омега держался, глубоко вдыхая. Альфе стоило бы что-то сказать в ответ, но тот просто не мог. Чанёль не мог подобрать подходящих слов, они не вязались между собой. Просто хотелось обнять омегу, подарить частичку любви и заботы, сказать, что у него все будет впереди. Но Пак смолчал, понимая, что отчасти его слова окажутся нелепыми и только глубже ранят Бэкхёна. — Температура уже спадает, — врач прикоснулся ко лбу ребенка, чувствуя как жар снижается, а значит, и состояние уже улучшается. Бён положил руку на койку, прикрыв глаза. Он устал, эмоции выплеснулись наружу, оставляя за собой холодное ничего, вакуум. Бэкхён так бы и молчал, если бы не почувствовал робкое и совсем аккуратное прикосновение к своей руке. Омега открыл глаза и опустил взгляд, наблюдая за тем, как Минсок обвил кисть старшего, слегка придерживая того за пальцы. Мысли в голове Бёна спутались, и омега уже успел подумать, что омежка проснулся, однако, безмятежное личико говорило о спокойном сне малыша, поэтому врач лишь удивленно смотрел то на ребенка, то на Чанёля. — Он так делает, когда нуждается в тепле и заботе, или в ином случае, когда пытается утешить кого-то, — хрипло отозвался после длительного молчания Пак, наблюдая за сыном. Ранее Минсок никогда так не делал. Может, тому действительно не хватает тепла? Или причина вовсе не в этом? Ощущая тепло детских ручек, Бён вздрогнул. Сердце защемило, а внутри будто что-то дрогнуло. Из глаз брызнули слезы. Они катились по щекам и падали на колени. Почему ему так больно? Бэкхён вскочил с места и, бросив короткое «Я буду у себя», выбежал из палаты. — Ты заслуживаешь счастья, Бён Бэкхён… — смотря в пустоту, произнес Чанёль и судорожно вздохнул, понимая, что не он один был жестоко брошен судьбой. А еще альфа понял, что этот молодой врач слишком похож на ангела, помогающего и не требующего ничего в замен. Но Чанёлю хочется отблагодарить и подарить надежду. «Ты просто сошел с ума» —, думает мужчина, все так же не отрывая взгляда от наполовину освещенного коридора, где не так давно скрылся омега.