she should have been dead

Его лицо — словно луна, полная кратеров (приливыненаступаютприливыненаступаютприливыне) он стар и испещрён морщинами-линиями, создающими лабиринт по его бронзово-шоколадной коже, они — как черви, всё ползут и ползут, а я смотрю до тошноты на это, вглядываюсь и пытаюсь понять, есть ли выход, спрятанный в складках кожи, на правой или на левой щеке, на лбу или на шее (никто не хочет посветить фонариком, а провалы и впадины становятся всё темнее) я вглядываюсь, а он говорит, говорит своим хриплым, натянутым голосом, он ломается, как сухой хворост, скрипит под ботинками, и когда он говорит (слишком много для консерватора), у меня возникает ощущение, будто я посреди пустыни, тут жарко и сухо, и кожа у него сухая, как кора дерева, а морщины — это годовые кольца (становится душно, солнце палит, и между пальцев будто песок) в Оранж-Сити таких достаточно, тех, кто до кашля от сухости во рту будет рассказывать о своём, их мысли для них — золото, их жизненный опыт — любимая игрушка, растасканная и разорванная на части, все её видели и все с ней играли, но спектакль повторяется, пластинка заедает... это не плохо, нет, напротив — хорошо, что люди здесь до сих пор знают, зачем им нужен язык (а мне бы вот избавиться от него) кровь в артериях имеет конечный пункт в пути, и у моих кивков, от которых шея болит, тоже есть конечный пункт, и он находится в глазах Слэйда, таких маленьких и тёмных, что я не могу разобрать их цвет даже под выжигающими лучами солнца (Слэйд сказал, что его имя означает «маленькая долина» или что-то вроде, но я бы сказала — маленькая пустыня) он улыбается, старики всегда так улыбаются, и похлопывает меня по плечу на прощание, и я понимаю, что застряла тут надолго, бесконечно долго, я охватываю взглядом Оранж-Сити, с его ветхими домиками, нагромождёнными друг на друга, с истёршимися от пыли и жары стенами и людьми, и ниточки где-то обрываются, что-то гулко падает на землю цвета меди (в таком болоте не развлекаются, тут людей больше, чем жизней) и я, собирая ботинками грязь и песок, понимаю одну вещь, пригодившуюся бы каждому наёмнику: никогда не разговаривай с человеком, которого тебе нужно убить.