she should have been dead

Арнольд целует костяшки моих пальцев (мягко и вежливо) простыни — это сахар и мука, я будто вся покрыта ими, и я деревенею (его губы как лёд, а он, всем известно, может лишь ещё сильнее заморозить) он говорит, что моя кожа — это фарфор, но он не боится ко мне прикоснуться (видишь смысл?) его глаза как лёд, и когда я пытаюсь сфокусироваться на них, то вижу лишь твои — цвета лунной пыли — и они говорят: «беги» (потому что ты ненавидел Арнольда или?) он целует мои рёбра, и даже в ванной мне было теплее, любимый, слышал ли ты об айсбергах, тех, что топят корабли и врезаются в твоё сердце? так вот, один из них — надо мной, вокруг меня, я дышу его ментоловым дыханием, и я преследуема его глазами, кончики пальцев колят и на вкус как крупицы снега (когда дыхание останавливается, начинается криотерапия) он шепчет слова в мои губы, и с кончика его языка сочится, капает яд, я бегу по лабиринту его мозга, собранному из паутин и льда, и никак не нахожу выход, только снег заметает всё вокруг, и мои руки сковывает, ноги примерзают к земле (у зимы не так много метафор, а он — это декабрь-январь-февраль, хотя и родился летом) Арнольд целует скулы, целует щёки и глаза, наполненные слезами, и они сразу застывают, покрывая меня корочкой льда (когда пульс останавливается, начинается криотерапия) а потом — как тебе хотелось бы — он уходит, и он говорит, что я красивая, и что он даст, обязательно даст мне ещё один шанс (шанс на что?) когда надежда обрывается, начинается криотерапия.