катастрофическое

всё просто, блять, в мясо. снова. сегодня отвратительно жарко, ты чувствуешь? я не была готова к этой жаре, почти никто не готов, практически весь город в кроссовках и куртках, изредка кого-то я видела в платье, и всё, чего мне хотелось — умереть. люди смотрят весь день так, будто я должна им, блять, всем, как минимум, по тысячи две, и я просто хотела развернуться во все эти разы и, громко крикнув, послать их нахуй. но разве кто-то из нас имеет на это право? и всё бы ничего, ладно. однако я просто знала, что мне не стоит выходить из собственной комнаты. строчки бродского стучали по моим вискам, отдаваясь сильной болью, и утягивали меня назад: останься, останься, шептали они, там слишком опасно, там ждёт тебя хаос и боль; а я не послушалась. я оттягивала время как только могла, хотя всё равно вышла, пришла на остановку, села на мерзкий трамвай и помчалась в почти неизвестном мне направлении, слушая музыку, которая не улучшала всей ситуации. а потом меня накрыло, ты знаешь? но кого это, блять, интересовало? мы все собрались здесь, чтобы улыбаться и душить самих себя своим же смехом, тогда чего же мы медлим — вот очередной костёр из крупицы оставшихся после тебя костей, присаживайся и раскрывай свой отравленный рот, расскажи же, как эти ёбаные стены падают так, будто сделаны изо льда, а на улице +40, расскажи же, как тени утягивают тебя во тьму, расскажи, как ты вновь не справляешься. почему ты молчишь? я не молчу, хотя не то чтобы они спросили меня, не так ли? ведь она знает, что обычно меня не заткнуть, она знает, что у меня всегда целый поезд из тридцати вагонов историй, она знает, знает же, блять, когда я выгляжу не совсем хорошо или не хорошо вовсе, но разве эта девчонка обратилась ко мне хотя бы один грёбаный раз, пока я была там? разве я имею хоть какое-то право на всё это злиться? нахуй. это не имеет значения.

/

мне нужно домой. моя мама звонит мне, и она зла; она говорит: иди на остановку, я жду тебя, ты должна приехать в половину девятого, ты не можешь опоздать; и я знаю всё это, но я н е могу встать. меня будто кто-то приковал к этому сраному стулу, я просто сижу и не могу даже вздохнуть, а вокруг все смеются из-за шутки, которую я упустила. в очередной раз. я в порядке, мне просто нужно домой, и я встаю, медленно обуваюсь, а потом бегу по лестницам, бегу по протоптанной дорожке на квартале, бегу по улицам до остановки, и слишком быстро темнеет, слишком стремительно что-то начинает идти не так, мне нужно слышать чей-нибудь голос, чтобы успокоиться, однако я не знаю, кому я могу позвонить, я не уверена, что мне кто-то ответит, я не помню, из-за чего проебалась так сильно перед каждым из них. я звоню. моя подруга сменила номер, который я не записала, который где-то в недрах нашего диалога в тупых социальных сетях, и я не смогу найти, даже если хорошо попытаюсь, а паника накрывает так надёжно и плотно, что воздух сгущается. я звоню той, кто однажды разбил мне сердце, и всё валится нахуй, когда она говорит: «ох, детка, прости, я соскучилась, но я не могу говорить, я жду её, знаешь? а она опаздывает уже на час, ха, детка, ты знаешь, я — мне хочется сказать ей: «не ври, чёрт подери, ты не скучаешь. ты прошла мимо меня почти две недели назад, тупо ухмыльнувшись и после уставившись в свой телефон, ты даже не помнишь, как меня, блять, зовут, в чём заключается суть, почему у меня вообще есть твой номер, так что перестань мне врать, катись к чёрту, исчезни, умри, я н е з н а ю; сделай хоть что-нибудь, кроме этой бесконечной лжи, кроме того, что ты постоянно мне отвечаешь, добавь меня в чёрный список, скройся под эпилогом — сделай хоть что-то, что снова меня разозлит, снова заставит в тебе разочароваться, снова позволит мне сбежать, потому что я так больше, блять, не могу»., хотя я слушаю её, знаешь? её долгие разговоры о девочке, которая круче нас всех, и ладно, ладно, это лучше, чем пробираться сквозь сумерки, почти не ориентируясь, потому что район, блять, не мой, ладно, это лучше, чем звонить маме и слушать её крики, это лучше, чем — «ох, бескрайняя, извини, она уже пришла, сможешь перезвонить мне в полночь? я иду пить, ха, я наконец-то иду пить! но если не сможешь, то давай завтра? я так скучаю». и я смеюсь, говоря, что всё в порядке, а потом сбрасываю. ничего не в порядке, мне хочется сказать ей: «ты сломала меня, ты сломала меня, ты сломала меня — посмотри. тени сгущаются прямо передо мной, хватают за горло, рвут моё тело на части, приказывают мне их отыскать, а рядом нет никого, никогда нет никого, и тебя здесь тоже нет, тебя на самом деле никогда не существовало, однако ты разбила меня, ты разрушила всё то хорошее, что могло быть, хорошее, которое было добыто с таким трудом; ты разрушила, и ты же всем этим, блять, наслаждалась, и теперь каждый вокруг меня — лжец, а ты — их ёбаная матерь наставительница, и я тебя ненавижу, и я тебя не люблю, и я просто всё ещё хочу покончить с собой, и если раньше ты могла выслушать, принять и понять, то сейчас тебе всё равно, а мне и правда пора перестать звонить тебе, когда всё обваливается каждую грёбаную секунду». ничего не в порядке, однако она уже не ответит, а сумерки продолжают на меня нападать — я стою на рельсах и жду блядский трамвай, но на деле мне хочется, чтобы меня сбила машина, чтобы я была незаметной, а потом мёртвой, чтобы это дерьмо, наконец, блять, закончилось, потому что я не справляюсь. и я решаюсь позвонить ей. она не отвечает, и я думаю: окей, это знак, всё в порядке, я справлюсь, хотя она тут же мне перезванивает, и её нелепое «чё?» вызывает лишь только желчь и ещё большую панику, потому что больше мне позвонить в действительности просто, блять, некому. сколько мы с ней не говорили? недели три? а можно ли считаться друзьями? можно ли так просто звонить? имею ли я хоть одно ебаное право на собственное распятие, и почему сразу 'нет'? мне хотелось кричать: остановите меня! однако рука испуганно замирала за секунду до, а потом всё равно делала то, что якобы нужно, и я рассказывала ей о колледже так, будто ничего не произошло, но произошло просто в с ё. я сломалась, меня больше не починить, начался очередной отсчёт, с остановкой которого я даже не буду справляться — мне не для чего, не для кого, не за чем останавливаться, пусть всё бежит своим чередом, все справки говорят, что я, блять, здорова, и неважно, неважно, сколько суток я не спала, неважно, что всё ломается, не успевая заново строиться, неважно, что я разорвала новую бумажку в клочья, заменяя на старую, неважно, что почерк стал не просто ужасным — он ужасающий, но процесс начался, ничто не может его прекратить, и никто вокруг даже не будет пытаться — подумаешь, она снова сходит с ума, подумаешь, в этот раз она не сможет себя спасти, подумаешь, зато всем станет легче, и — дело в том, что мне тоже. дело в том, что телефонные звонки никогда ничего не меняли, а я — я не изменилась, я стала ещё хуже, я позволила всему этому, блять, дожирать мои давно гнилые кости, я позволила себе врать больше положенного, и ничего с этим уже не сделаешь. меня уже просто-напросто не спасёшь. хотя не то чтобы кто-то пытается, так? и ничего. всё это всё равно не имеет значения. я его тоже, блять, не имею. «всё в порядке, мне всего лишь нужно поспать, тогда станет легче, лучше, красочнее, весь мир будет неискажённым, я буду неискажённой, мне просто нужно поспать, мне нужно привести себя, блять, в нормальное состояние, хотя я не могу, и я не могу попросить о помощи, и всё равно никто не услышит, и всё равно никто не спасёт».

/

всё в порядке. на улице просто сгущаются чёрные сумерки. на улице только лишь оживает тьма. она зовёт меня за собой. я не могу отказаться. она зовёт меня за собой, но дело в том, что я уже там. я — это те самые тени. я сдалась. я и не боролась. я позволила всем всё испортить, я позволила теням сожрать меня. и меня, кажется, тоже даже не существует, как и всех их, кто был мне когда-то дорог.

/

— привет? всё в порядке, прости, я не смогу увидеться с тобой. у меня тут дела появились, давай в следующий раз?

/

только вот следующего раза уже не будет. мне так жаль.