катастрофическое

я храню рецепты на гормональные препараты в отдельной ячейке моего компьютерного стола так, словно это какое-то достижение. наверное, так я пытаюсь не потерять причины того, почему что-то в очередной раз пойдёт куда-нибудь в пропасть. я храню рецепты и иногда забываю позвонить тебе (иногда я совсем не помню об этом), хотя мне бы хотелось. хочется, чтобы ты знала, хочется, чтобы выслушивала, хочется, чтобы то, что было ранее важно, стало таким и прямо сейчас, только вот этого нет. как и номера твоего тоже. больше полугода назад я удалила номера всех тех, кто когда-то причинял мне боль, веришь? ни одного нет в списках моих контактов, моя память пуста, и моё сердце, знаешь, вроде бы тоже. я храню рецепты и каждый день поутру напоминаю себе, зачем всё это начала. зачем заставила себя всё-таки записаться. почему они все тянули меня за руку в сторону этой больницы, этого врача. мне приходится раз за разом вслух проговаривать, чтобы не бросить, ведь если я всё-таки да, тогда в чём, собственно, смысл? если я всё-таки снова всё брошу, тогда зачем опять что-то там начинать? я храню рецепты точно так же, как секреты от своего парня: вообще-то мы в ссоре. вообще-то кометы взрываются, звёзды сталкиваются, я устаю умирать и по тридцать раз потом возрождаться, он устает отсчитывать дни, слышать голоса тех, кто был в прошлом, дышать пылью, от которой не спрячешься, и всё хорошо. это очередные сломанные алгоритмы, я давно уже не удивляюсь, только вот мой некогда лучший друг или любовник — чёрт его знает, кем мы всегда являлись — вернулся сюда (так типично, ты знаешь? наступает весна, и будто его чувства просыпаются вновь; мы пересекаемся на остановке, он смотрит мне вслед слишком долго для простого знакомого или бывшего лучшего друга, а потом пишет, а потом спрашивает, какого числа я родилась, чтобы он меня, наконец, поздравил, и будто бы две тысячи семнадцатый возвращается, и будто бы я его никогда не переставала ждать). я оберегаю его от секретов, потому что я умею с ними справляться, ты знаешь? я умею пробираться через самый тернистый путь, улыбаться, даже если я не могу дышать, улыбаться, даже если кто-то вокруг меня вновь оказался совершенно другим, не таким, каким показался в самом начале. я оберегаю его от секретов, потому что кометы всё равно не перестанут взрываться, его голова — тоже, а моя — пульсировать, и чёрт разберёт, из-за таблеток это, дрожащих рук или чего-то извне, чего-то, что хочет меня уничтожить, чего-то, что ты припасла для меня в самом начале, имитирую мину, чего-то, без чего я не проживу и недели, не так ли? (в этом весь парадокс. нас убивает то, без чего мы не можем. например, этот воздух. например, завод, застилающий небо. когда ты последний раз видела звёзды? когда ты к ним прикасалась? почему больше нет? почему я больше тебя не люблю?) почему я, кажется, едва ли люблю хоть кого-нибудь? (…у меня рассыпчатая вина, у меня другая совсем она…) почему строчки больше не лежат так, как ты привыкла? я вроде бы тебе обещала, я вроде бы обещала кому-то ещё, а теперь… а теперь ничего, я просто пытаюсь, я стараюсь, я, честно, стараюсь, иногда получается, иногда я даже не набираю по памяти твой номер, иногда я не натыкаюсь на профиль твой в рекомендованных, иногда я не делаю отсылку на тебя в своих глупых (немного смешных всё-таки, но) историях, иногда я не становлюсь параноиком, когда направляюсь домой или из дома, туда, где люди, туда, где твой силуэт разжижает мою кровь, обжигает мой пищевод, убивает меня. иногда я больше похожа на призрака с улыбкой, никогда не стирающейся, и теперь здесь никого нет, чтобы сказать, оскал это или я настоящая. (они не знают, когда я настоящая, в курсе? я тоже не знаю. я просто переключаю интонации и складываю на груди руки, получая замечания от преподавателя по психологии по поводу глупой-закрытой-позы. наверное, мне жаль. наверное, она всё понимает. наверное, только она знает, кто я.) а почему всё же не ты? почему снег до сих пор не растаял? чаще всего я себя заставляю что-либо делать или с кем-либо говорить, и это не потому, что я хочу остаться навсегда дома, а из-за того, что мне неинтересно: мои голосовые связки совсем истончились, мои отказы никто не слышит, они их не понимают, они продолжают меня кромсать, а я устаю им отказывать, потому что какая в общем-то разница, кто в очередной раз меня разломает, кто растеряет все осколки и оставит одну умирать? какая разница, если всегда виновата жертва, — вот, что они говорят. вот, что говорила ты последние пару столетий до того, как мы перестали существовать, и выше — просто набор слов, на которых ты лишь потопчешься, как только поймёшь: каждая строчка здесь о тебе и тебе тоже. просто потому что я так захотела. просто потому что я устала кричать. просто потому что ничего не меняется, алгоритмы до сих пор повторяются, даже если моё расписание меняется каждый день или каждую неделю уж точно — мешают только лишь люди и их привычка ломать всё до того, как строительство завершается. возможно, я тоже из их числа. возможно, отчасти я сломала и тебя так же, как позволила им разрушить мой позвоночник. как позволяю себе растягивать время более чем очевидного конца для меня и мальчика, из-за которого мои руки всегда были тёплыми с самого, мать его, начала. может, у нас с ним ещё есть время. может, нам нужен лишь один только шанс, и всё будет так, как прежде. может, ты перестанешь быть пульсирующей артерией у меня на шее, но не сегодня. (может, когда я умру, ты по-настоящему улыбнёшься. так, как ты иногда улыбалась со мной. так, как я улыбалась и для тебя тоже.) я уже давно не отсчитываю никаких чисел; осталось пятьдесят два дня, а затем солнце наконец-то обрушится на эту землю, и я обрету покой. [ты, конечно же, тоже.]