Не исключай меня

      Мне стало нехорошо ещё в автобусе – закружилась голова и одолела слабость, но после нескольких глотков сладкой газировки сразу полегчало, и я все два часа пути не вспоминал о недомогании.       В лесу нас встретили уже знакомые раннее Анатолий Валентинович и его сын Глеб, которые взялись провести эту экскурсию нашему отряду. Мы около часа шли по лесной тропе вдоль захоронений – курганов, которых насчитывалось не менее двухсот, после чего вышли к первому дольмену. Это сооружение состояло из четырех плотно подогнанных друг к другу каменных стен, накрытых ровной плитой сверху, создавая незатейливую конструкцию, подобную карточному домику, попасть в которую можно только через небольшое круглое отверстие в одной из стен. Наш отряд окружил загадочный монумент со всех сторон, слушая рассказ Глеба об историческом памятнике архитектуры, о назначении которого до сих пор ходят споры. Предположительно, их применяли как гробницы для захоронения знати или мудрецов, хотя есть версии, что дольмены использовались в астрономии, могли быть помещениями для животных, домами для карликов или жертвенниками.       Как только экскурсовод закончил повествование, а каждый желающий задал свой вопрос, прикоснулся к древности и сделал фото на память, мы вышли на поляну сувениров. Пока дети выбирали памятные подарки в виде браслетов, кулонов и монет с изображением дольменов, древних символов и узоров, я стоял в стороне, пытаясь справиться с головокружением. Я отошел подальше от отряда, присел на лавку, выструганную из огромного бревна и обхватил голову руками, чтобы немного прийти в себя.       – Эй, ты же с лагеря? – спросил Глеб, узнав меня. – Тебе там не плохо?       – Это от жары, сейчас пройдет, – оправдался я.       – На тогда, надень, – протянул он мне ярко-красную бейсболку, которую достал из своего рюкзака. Я хотел отказаться, но решил не спорить и не привлекать внимание, а поблагодарить за заботу.       Чуть позже взрослые отвели голодных детей в полевую столовую на свежем воздухе. Я прекрасно знал, что мне нужно нормально поесть, так как причиной плохого самочувствия в последние дни было стрессовое состояние, из-за которого я не ощущал чувства голода. Только запах еды показался мне тяжелым и неприятным, поэтому я поспешил взять пластиковый стаканчик с водой и отойти подальше от столовой. Решив, что наша экскурсия уже подходит к концу, а поужинать можно и в лагере, я воздержался от приема пищи, мечтая побыстрее оказаться в своей комнате и наконец-то поспать.       На обратном пути мы прилично задержались, так как дети устали и шли медленно, к тому же нам пришлось ждать тех, кто не успел купить сувениры. Когда мы вернулись к дольмену, то он уже не вызывал того интереса у детей, что был днем, поэтому я подошел ближе и заглянул внутрь небольшого отверстия, откуда мне сначала пришлось выгнать Макса, который не упустил возможности залезть в него.       – Ух ты, классная бейсболка, – сразу заметил мелкий, как увидел меня.       – Глеб дал поносить, – ответил я, вспоминая, что надо бы вернуть ее владельцу, так как солнце уже скрылось за лесом.       – А мне Глеб сказал, что если дотронуться до дольмена и загадать желание – оно сбудется.       – Сказки, – протянул я, осматривая заднюю плиту строения, поросшую зеленым мхом.       – А вот и нет! Это правда, – обижено возразил ребенок, – даже Паша так сказал!       – Конечно, правда! – внезапно вмешался Глеб, снимая с меня бейсболку, и надевая ее на себя.       – Вот видишь! – довольно сказал Макс, находя поддержку в словах экскурсовода.       – Ну ладно, пусть так, – сдался я, облокотившись рукой на каменную плиту.       – Так, давайте поторопимся, автобус нас уже заждался, – сказал Анатолий Валентинович, подгоняя уставших детей, что присели отдохнуть на свои рюкзаки.       – Глеб, а ты с нами поедешь? – поинтересовался Макс.       – Да, мне в город еще нужно попасть, – ответил он, после чего принялся обходить наш отряд, вслух считая детей. Мелкий не отставал от Глеба, периодически расспрашивая его о дольменах, сбивая парня со счета.       Я нарочно задержался рядом с древним камнем, наблюдая как ребята из моего отряда прошли мимо, а сопровождающие с Лесей и вовсе не заметили меня за строением. Решая убедиться в том, что камень не может творить чудеса, я закрыл глаза и собрался пожелать самое сокровенное, несбыточное, но открыть их потом я уже почему-то не смог. Что-то мягкое и темное обняло меня со всех сторон и плавно опустило на землю в высокую траву.

***

      Прохладные капли дождя разбудили меня, когда в лесу уже стемнело. Небывалая дневная жара сменилась сильным ветром, громом, вспышками молний и проливным дождем, поэтому я поспешил укрыться от непогоды внутри дольмена. Места в каменной комнатке оказалось очень мало, так что находиться в древнем монументе можно было только сидя или лежа на спине. Я вынул из рюкзака сухую майку, переоделся и включил фонарик, который достался мне в подарок за победу в спектакле. Идти в такую погоду к дороге было бы глупо, нужно хотя бы переждать дождь. А если учесть, что я могу свернуть с туристической тропы и заблудиться, то это только усложнит мои поиски. Поэтому я решил остаться на месте и передавать сигнал «СОС» с тремя короткими и тремя длинными световыми сигналами, как научил меня когда-то отец, направляя свое сообщение в дождливое небо.       Как ни странно, я совсем не волновался за себя, потому что был уверен, что где искать меня сообразят быстро. Больше я беспокоился за Пашу с Лесей, у которых могут быть проблемы из-за этого инцидента, а мне этого очень не хотелось. Время шло особенно медленно, а вода рядом со мной всё прибывала и прибывала.       Решив не упускать своей возможности и всё же загадать желание, я лег на пол каменного сооружения, закрыл глаза и мысленно попросил сделать так, чтобы Паша был моим хотя бы на одну ночь. Конечно, надеяться на подобные чудеса было как-то по-детски, но сейчас мне так хотелось верить в это.       Сменив положение на сидячее, я стал вглядываться в ровную стену дождя, замечая свечение. Сначала я решил, что это отсвечивает мой фонарик от плотной дождевой завесы, но это было не так. Я не задумываясь вышел из своего укрытия, пытаясь разглядеть стремительно приближающуюся фигуру.       – Паша? – спросил я, замечая, как человек напротив меня поднял руки. В какой-то момент я узнал вожатого и сжался от страха, боясь того, что он меня ударит за мою непреднамеренную выходку. Вместо этого он обнял меня и выдохнул куда-то в шею:       – Нашел.       – Паш, прости, – попытался я объясниться, но не успел, потому что его губы скользнули по моей щеке, затем коснулись моего лба. От этих поцелуев меня бросило в жар, а по телу пробежала мелкая дрожь. Около минуты я стоял неподвижно, вслушиваясь в сбившееся дыхание вожатого, пока тот крепко держал меня в своих объятиях, будто боясь потерять. Я уже поверил в чудо и был готов молиться каждому дольмену этой долины, но вскоре вожатый сделал шаг назад, бегло осмотрел меня с ног до головы, выискивая на моем теле возможные повреждения, а я понял, что никаких поцелуев не было – он просто так проверил мою температуру.       – Не ранен? Ничего не болит? – встревоженно спросил Паша, взглянув мне в лицо.       – Нет, всё в порядке, – с трудом соврал я, скрывая обиду, хотя хотел кричать от боли и досады, рвущей мне сердце. Я даже не попытался скрыть проступивших слез, потому что был уверен, что из-за проливного дождя вожатый их всё равно не заметит, но я ошибся.       – Рус, ты чего? Всё же обошлось, – подбодрил он меня, увидев мое расстроенное лицо. – Иди сюда, мой хороший, – по-доброму сказал Паша и крепко прижал к себе. – Нам нужно торопиться, идти долго. Справишься? – спросил он, заглядывая мне в глаза, оказываясь так близко, что подайся я немного вперед, то непременно бы уткнулся своим носом ему в подбородок.       – Постараюсь, – ответил я, совсем не ожидая того, что вожатый осторожно коснется уголка моих губ в почти неуловимом поцелуе.       – Давай, Русик, ты меня еще ни разу не подводил, – сказал он, поднимая мой моральный дух перед сложным забегом.       – Паш, ты знаешь, я так виноват… – начал я, но меня оборвали.       – Всё потом. Побежали, – он взял меня за руку и потянул по размытой тропе. – Я оставил Анатолия Валентиновича там, у реки, а уровень воды сильно поднялся, поэтому нужно спешить.       Я не стал спорить, проводил взглядом волшебный камень и побежал по затопленной тропе, не чувствуя холода, сырости, усталости и голода – ничего, кроме тепла чужой ладони в своей озябшей руке.       «Макс, кажется, теперь я начинаю верить в сказки», – это было последнее, о чем я подумал, покидая долину дольменов.

***

      Река, которую я видел днем, мало походила на ту, что оказалась передо мной сейчас. Темная вода разрослась в широкий поток, по которому неслись листья, сухая трава и крупные ветки деревьев. Нам пришлось подняться чуть выше по течению, чтобы оглядеться и найти экскурсовода, а тот как только заметил нас, подъехал поближе.       В машине Анатолий Валентинович дал нам по сухому полотенцу и поехал в сторону дороги. Паша сообщил ему, что всё в порядке, снял с себя промокшую насквозь майку, сунул ее в рюкзак, а на плечи накинул полотенце. Я последовал его примеру и сделал то же самое, наблюдая, как вожатый откинул голову назад и прикрыл глаза. Видимо, устал.       Воспользовавшись тем, что меня не видят, я посмотрел на Пашино лицо, которое сейчас казалось особенно бледным в свете от фар проезжающих мимо машин. Его брови напряженно сошлись ближе к переносице, светлые ресницы промокли и казались острыми как иголки, а приоткрытые губы были влажными от капель дождя, что скатывались с его волос. Мне было сложно отвести глаза от его скул, шеи, ключиц, пока я не опустил свой взгляд ниже, рассматривая полуобнаженную грудь вожатого, которую слегка прикрывало полотенце. Отследив несколько вдохов и выдохов, я попытался получше рассмотреть шрамы, но вожатый внезапно открыл глаза.       От досады я зажмурился и тяжело выдохнул, проклиная себя за излишнее любопытство, но тут же почувствовал, как прохладная ладонь накрыла мою левую руку, а чужие пальцы плотно переплелись с моими в замок. Я осторожно разомкнул веки, наблюдая за тем, как Паша расслабленно смотрит на меня с нескрываемой нежностью. Мне показалось, что мой мозг вспыхнул как нагревательный прибор, включенный в розетку на полную мощность. Но вскоре убийственная нагрузка сменилась приятным напряжением, что как по проводам прошлось по всему телу, разливаясь теплом и спокойствием.       – Павел, а как там в лагере обстановка? – внезапно спросил Анатолий Валентинович, не отрывая взгляда от дороги.       – Пока никто ничего толком не знает, – ответил вожатый, не выпуская моей ладони.       – А сопровождающие? – с беспокойством поинтересовался я.       – Нет, но Макс так активно тебя искал, – сдерживая улыбку, Паша перевел взгляд на меня, – что Оксана заподозрила неладное, поэтому Лесе пришлось соврать, что мы с тобой поехали в город на какой-то концерт.       – Я так вас подставил, – расстроенно сказал я очевидное.       – Так что случилось, Русик, почему ты оказался один в лесу? – наконец задал вопрос Паша.       – Я потерял сознание, когда отряд собирался идти к автобусу, больше ничего не помню, – пояснил я.       – А я думал ты специально сбежал, чтобы меня позлить, – засмеялся вожатый.       – Нет! Я бы никогда так не сделал!       – Ты устало выглядел последние несколько дней. Тебе бы поесть и отдохнуть как следует. Когда приедем, я попробую найти, чем тебе поужинать, – пообещал он.       Я хотел ему что-то возразить, отказаться от его предложения, но не стал, потому что не хотел упускать возможность провести с вожатым еще немного времени вместе.       – А почему вы сразу не заметили, что меня нет? – робко поинтересовался я.       – Из-за этого, – ответил отец Глеба, показывая мне красную бейсболку своего сына, что лежала у него под лобовым стеклом. Я вопросительно уставился на Пашу, который принялся объяснять:       – Ты слышал, что Глеб собирался поехать с нами после экскурсии?       – Да, я слышал это от Макса.       – Перед отъездом мы пересчитали всех в автобусе, но из-за красной бейсболки приняли Глеба за тебя. К тому же Макс сидел рядом с ним и всю дорогу болтал, поэтому никто даже и не заметил подмены. Уже в лагере после ужина, который ты неоднократно пропускал, мелкий пожаловался, что не может тебя найти, так как ты потерялся. Я до последнего думал, что ты приехал с нами, а Макс паникует без повода, ведь твоя красная бейсболка, которая мне примелькалась и в лесу, и в автобусе, всё это время была на нем. Но когда он случайно обронил, что бейсболка принадлежит Глебу, а не тебе, то я с Лесей сразу же бросился на поиски. Первым делом мы обошли весь корпус, потом пошли по соседним отрядам, но тебя нигде не было. Тогда оставалось предположить одно: ты остался в долине.       – Понятно, – тихо сказал я.       – Ты не обиделся, честно?       – Нет, ты же нашел меня, остальное не важно, – ответил я, замечая, как Паша сжал мою ладонь на долю секунды крепче.       Мы так и держались за руки всю дорогу, пока не подъехали к пансионату, после чего Паша выпустил мою ладонь и взял в руки рюкзак. Мне пришлось сделал то же самое, чувствуя еще его тепло, ускользающее, как песок сквозь мои пальцы. Глубоко вдохнув, я решительно открыл дверь машины и оказался под проливным дождем.       Переступив порог первого этажа, я услышал Лесю, которая выбежала нам навстречу и накинулась на меня с угрозами, пугая охранника своим тоном. Паша ее тут же остановил, предлагая устраивать разбор полетов тогда, когда они отведут меня в комнату, оставаясь наедине и без случайных свидетелей, после чего его напарница замолчала и последовала за нами.       Вожатый проводил меня до комнаты и велел идти в душ – греться. Он пообещал зайти позже и принести мне что-нибудь перекусить, но сначала ему надо было поговорить с Лесей и объясниться с сопровождающими. Мне было плевать на чувство голода, единственное, что я хотел – это не отпускать Пашу сейчас, поэтому я попросился пойти вместе с ним, но он отказал мне в этой просьбе.       Последовав совету вожатого, я залез в душ. Просидев под горячей водой не меньше четверти часа, я дважды почистил зубы, тщательно помыл голову, несколько раз намылил свое тело, пытаясь немного успокоиться и убить время ожидания, которое душило меня удавкой, пока вожатый был далеко от меня. Я много думал обо всем, что произошло сегодня за пределами лагеря, замечая явные перемены в поведении Паши, которые казались мне странными, так как я не мог их объяснить. Хоть я и не знал причин этих перемен, но они мне определенно нравились и очень хотелось развития того, что начало происходить между нами.       Вернувшись в комнату, я первым делом, взглянул на свои электронные часы, высчитав, что до подъема осталось почти пять часов, а до отъезда из лагеря всего шесть дней. Большая часть оставшегося времени будет отведена под экскурсии и соревнования, а Пашу активно задействуют в этих мероприятиях, поэтому остаться с вожатым наедине, как сейчас, у меня может и вовсе не получится. К тому же ощущения от его прикосновений были еще так свежи и живы в моей памяти, что я не мог упустить этот момент и не попытаться повторить их вновь. Только, скорей всего, этого мне уже будет недостаточно. Паша лишь подогрел мой интерес к себе, будоража воображение, которое не спешило нажимать на паузу после его поцелуя, а требовало продолжения. Безудержное желание застилало мне глаза, погружая в иллюзию, в которой я побеждал все свои страхи и сомнения. Всё мое тело жаждало объятий и ласки, хотело делиться своим теплом и быть частью чего-то целого.       Тяжело вздохнув, я натянул на себя шорты и майку и сел на кровать. Время будто остановилось. От нетерпения я встал и начал ходить по комнате, вышел на заливающийся дождем балкон и сразу вернулся обратно, чтобы выглянуть в пустынный коридор, вслушиваясь в тишину. Прошло около минуты, а на этаже ничего не изменилось. Прикрыв дверь, я окинул свою комнату взглядом, цепляясь за разбросанные бумажки вперемешку с фломастерами на кровати Макса и целый ворох одежды на его же стуле. Я смёл всё содержимое с кровати своего соседа в выдвижной ящик тумбочки, а одежду сунул на полку в шкафу, предварительно освободив её от стопки своих книг по радиоэлектронике, выгрузив их на край стола.       Внезапно, вспомнив про свою мокрую одежду, которая вместе со мной попала под дождь, я поспешил в ванную и развесил её на теплой трубе, по которой шла горячая вода. Я уже собирался вернуться в убранную наспех комнату, как ко мне постучали три раза, потом еще столько же, и перед тем как дверь открылась, последовало еще три отрывистых удара. То, что стук был сигналом «СОС», я понял практически сразу, так как точно так же передавал его сегодня с помощью фонарика, но сейчас это было сделано звуковым методом той же азбукой Морзе.       – Пришел тебя спасать… на этот раз от голода, – пояснил Паша и поставил на стол поднос со стаканом кефира, двумя бутербродами с вареной колбасой и овсяным печеньем. – Это всё, что удалось раздобыть, – сказал он и запер за собой дверь.       – Спасибо, – улыбнулся я в ответ, взяв стакан в руки, но тут же вспомнил про вожатого: – а сам ел?       – Да, я поужинал, в отличие от тебя. Так что приятного аппетита! – пожелал он, присев на соседнюю кровать поближе к письменному столу.       – Спасибо, – кивнул я, сделав глоток и отмечая про себя, как сильно проголодался за день.       Пока я ел, Паша смотрел в открытое окно, наблюдая за хлеставшим по стенам балкона дождем и редкими, но яркими вспышками молний. Вожатый задумался буквально на несколько секунд, но я успел уловить неестественное напряжение на его лице и что-то печальное во взгляде. Я и сам жутко нервничал от одной мысли, что нахожусь с Пашей наедине за закрытой дверью.       Мысленно я уже стоял рядом с ним, гладил ладонью его медные волосы, бережно прижимал к себе, касаясь губами шеи и ключиц, пока вынимал пуговицы из петель на его сорочке. Я бы не стал скрывать, как сильно хотел, желал и бредил им, а показал свои чувства всеми возможными способами: словами, прикосновениями, взглядом, поцелуями, но наяву…       Мы оба не решались начать разговор про сегодняшние события: я – из-за того, что чувствовал вину перед вожатыми, а Паша, видимо, из-за того, что случилось в лесу, поэтому я попробовал начать диалог с более нейтральной темы:       – Паш, а где Максим?       – Он уснул у меня в комнате, пока искал тебя, – ответил вожатый, рассматривая обложку моей книги по физике.       – Понятно, – протянул я, – а где тогда будешь спать ты?       – Здесь, – произнес он, так бережно касаясь пальцами переплета книги, что я успел ей позавидовать, – ты не против?       – Нет, – как можно скорее хотел ответить я, из-за чего чуть не подавился, пытаясь проглотить кусок бутерброда.       – Ну куда ты торопишься? Я никуда не ухожу, мне ещё поговорить с тобой надо, поэтому доедай.       – Поговорить? – переспросил я, отложив остатки еды в сторону, чувствуя, как часто забилось сердце. – О чем?       Паша не сразу ответил на мой вопрос, а только спустя несколько долгих секунд, тяжело вздохнув, будто решаясь на что-то важное.       – Руслан, я хочу, чтобы всё, что сегодня произошло в лесу осталось только между нами, – начал он, даже не подняв голову от проклятого учебника. – Так, как будто ничего и не было.       От этих слов мне стало не по себе, мой мозг и тело отключились на время от этого мира, впадая в какой-то анабиоз на считанные секунды. Чтобы не сорваться, я старался смотреть в одну точку – серую тетрадку на столе, бесцельно изучая цифры из таблицы умножения на ее обороте. Может, это и помогло бы мне успокоиться, если бы я не вспомнил, как мелкий изо дня в день выдирал из неё странички, сгибая и складывая из бумаги фигурки-оригами. Паша проделывал то же самое, только со мной: разрывал на части, мял и выбрасывал, забирая по кусочку, истончал, опустошал, как тетрадь до обложки. Сверкнувшая за окном молния и последовавший за ней оглушительный раскат грома заставили меня вздрогнуть от неожиданности и оторваться от неприятных мыслей.       – Ничего не было? – с трудом повторил я, приходя в себя.       – Не рассказывай никому, я тебя очень прошу, – произнес он, будто заливая ледяной водой мой раскаленный мозг, вызывая трещины и разрушая всю его структуру до основания. От накатившей безысходности мне хотелось высказаться ему, выкричать ту обиду, что засела у меня в груди горьким пеплом, только я не был уверен в том, кто на самом деле находится передо мной: тот Паша, который учил меня играть на гитаре, кто без осуждения позволил коснуться себя у бассейна, кто из ревности отправился за мной в другой отряд и кто держал меня за руку в машине и целовал в лесу, или совершено другой человек: тот, кто отталкивает, отгораживается, презирает и прячется, думая о чужих чувствах в последнюю очередь. Не зная, чего ожидать каждый раз от наших встреч, я стал нервным, боялся что-то сделать не так, не мог расслабиться и быть собой. Так не может продолжаться дальше, иначе я просто сойду с ума, поэтому, собравшись и мысленно отказавшись от вожатого, я отстраненно произнес, выдавив из себя вымученную улыбку:       – Не беспокойся, никто ничего не узнает, – пообещал я, отодвинув от себя поднос с едой. – А Макс всё же был прав, у тебя действительно нет сердца, – не удалось мне сдержать своего разочарования, – но об этом я тоже никому не скажу, – только закончив эту фразу до конца, я понял, что сделал глупость и выдал себя.       – Откуда ты… Ты что, всё слышал? – удивился Паша, резко вставая на ноги и, роняя учебник на пол от неосторожного движения.       – Это вышло случайно. Но лучше бы я этого не слышал! – признался я, вскакивая с кровати, чтобы смотреть на вожатого прямо, а не снизу-вверх, будто виноватый в чём-то. – Я догадываюсь, почему ты хотел избавиться от меня и убрать подальше от своего брата. Черт, но это так... – задыхаясь, произнес я. – Я бы никогда не причинил ему вреда!       – Рус, – Паша собрался подойти, протянув руку к моему плечу.       – До сих пор не могу понять, зачем ты пошел искать меня в седьмой отряд, когда я ушел с дискотеки. Я бы мог замечательно провести время в чужой компании, не хуже тебя и той девушки-вожатой. Да и зачем было играть в чувства в этом проклятом лесу? Лишь для того, чтобы я поскорей дошел до машины?       – Русик, послушай меня! – дернул он меня за руку, когда я собрался отвернуться от него.       – Не надо, – предупредил я, останавливая его. – Забудь, я и раньше никому ничего не рассказывал и сейчас не собираюсь.       – Ты совсем неправильно меня понял. Я знаю, я всё знаю, и про то, что тебе можно доверять, – прижав меня к себе, произнес он, подавляя моё слабое сопротивление, – и про бутылки с алкоголем, которые разбили твои соседи из пятьсот десятой комнаты, и про брата своего, на которого ты ни разу не пожаловался, хотя мог в первый же день переселить, а не стирать и сушить его простыни. И про свою фотографию, которую ты хранишь в учебнике по физике.       – Откуда? – прохрипел я, боясь пошевелиться.       – Костя с Сёмой на следующий день признались мне, у Макса я сам заметил стираные простыни, сохнущие на балконе, а фотографию свою увидел только что. Она выпала из твоей книги, – пояснил он, поднимая с пола учебник и фото, которые положил вновь на стол.       Я совсем запутался и даже немного растерялся, поэтому присел на кровать и постарался разобраться в том, что только что услышал. Чтобы немного успокоиться и сосредоточиться, я закрыл лицо ладонями и уперся локтями в колени, пытаясь понять одно:       – Почему ты обнадеживаешь меня, а потом просишь забыть обо всём?       – Ты вновь ошибаешься, Рус, всё совсем не так, как ты думаешь! – Смоленцев осторожно присел на корточки рядом со мной, будто боясь спугнуть.       – А как, Паш? Зачем тогда ты избегаешь меня, если всё "не так"? – спросил я с обидой в голосе, не отрывая рук от своего лица.       – Да послушай же ты! Я не избегал тебя и не прошу забывать всё, что было между нами, а только то, что ты остался один в лесу, ночью, в проливной дождь, в нескольких часах езды от лагеря. Я и вовсе не собирался ничего забывать. Ведь ты очень нравишься мне, Руслан, – произнес Паша, проведя указательным пальцем по моей коленке, – но я не имею права даже прикоснуться к тебе, – пояснил он, одернув от меня руку. – Я пообещал себе, что поговорю с тобой перед отъездом, и мы вместе решим, как нам быть дальше.       – О каких «мы» ты говоришь? – слегка оттолкнув от себя вожатого, возразил я. – Вместе с лагерем заканчиваются все отношения. Я не верю тебе!       – Я обещаю, так и будет, но только не здесь, – произнес вожатый, бережно коснувшись ладонью моей щеки, после чего направился к входу.       – Куда ты? – обреченно вырвалось у меня.       – К Максу. Там переночую.       – Ты опять делаешь то же самое! – не выдержал я и схватил Пашу за сорочку, чтобы не дать уйти. – Бросаешь меня, когда так нужен. Я хочу, чтобы ты был рядом, хочу узнать о тебе всё, – объяснил я, сжав его ладонь в своей. – Паш, останься ... прошу тебя... – как молитву прошептали мои губы, касаясь его пальцев.       – Русик, что же ты делаешь со мной? Пойми, мне нельзя! – возразил он, утыкаясь лбом в дверной косяк.       – Почему?       – Это неправильно! Я – вожатый, а ты – ребенок из отряда, за которого я несу ответственность. Я – парень и ты тоже парень! Видишь: всё не так, всё неправильно!       – А что тогда правильно? – не выдержал я. – Ведь на каждое правило есть исключение! Не исключай меня, Паш! – нервно произнес я, снимая с себя футболку и бросая ее на пол. – Ну сколько можно? Посмотри на меня, пожалуйста, – попросил я, прижимаясь к парню, не найдя лучше способа заставить его передумать, – ведь я хочу тебя больше всего на свете.       – Я боюсь за нас, – наконец ответил он, – если хоть кто-то узнает...       – Я не допущу этого, – расстёгивая нижнюю пуговицу его сорочки, заверил я, – обещаю. Ты же сам говорил, что я никогда тебя не подводил.       – Боже, ребенок, не бери всю ответственность на себя, – попросил он, прикрыв глаза, после того как я стянул с него сорочку и прижался губами к его шее.       – Тогда мы разделим ее поровну, – предложил я, проводя указательными пальцами по двум бледным дорожкам от шрамов, которые я наконец-то осмелился не только разглядеть, но и коснуться губами. Как только ладонь вожатого легла на мой затылок, я и вовсе потерял контроль, скользя поцелуями по его ключицам, шее и уверенно приближаясь к губам. Но только дотянуться до них первым я не успел, так как Паша опередил меня.       До сегодняшней ночи я думал, что умею целоваться. Чушь! Я даже понятия не имел, что это такое! Паша будто вынул из меня душу, согрел, а потом впустил её обратно. Мне нравилось подчиняться той силе, что завладела мной, потому что я нуждался в ней, как в глотке свежего воздуха. Его губы плотно сходились на моих, будто идеально подходящий по форме кусочек пазла, наше дыхание смешалось и стало единым, а веки потяжелели и прикрылись, давая возможность забыться на время.       – Что же мы творим? – произнес он, прижимаясь ко мне, и толкая назад, – это неправильно, – повторил он сквозь поцелуи, укладывая меня на кровать. Я не стал спорить, принимая эту «неправильную» ласку и поцелуи, которые были сейчас самыми честными и откровенными, без обмана, замешанные на чистых эмоциях и чувствах. Единственное, чего я опасался это то, что Паша вновь передумает, не захочет меня, решит, что это всё не для него, или, может из-за недостатка опыта, ему и вовсе не понравится со мной. Сомнения плотно забивали мою голову всё новыми и новыми предположениями, сковывая тело невидимой цепью, которая не давала расслабиться. Вожатый будто почувствовал мое смятение, уверенно снял с себя остатки одежды, не отрывая от меня взгляда, пока я проделывал то же самое, скрывая смущение, а потом вернувшись ко мне, шепнул на ухо:       – Как же я давно тебя хотел, – признался он, накрывая меня своим телом, как теплой морской волной, стремящейся поглотить песчаный берег.       Глубоко вдохнув, я наконец выдохнул с облегчением, касаясь кончиком своего носа влажных волос вожатого, которые приятно пахли прохладой и свежестью. Пока Паша спускался поцелуями от моей шеи к груди, я гладил его спину и плечи, касаясь гладкой кожи, сходя с ума от нежности его губ. Он не торопился, будто наслаждался мной, впитывал в себя, вдыхал в легкие, прослеживая каждую мою реакцию на свои действия. Даже не видя моего лица, Паша угадывал меня по дыханию и тихим стонам, когда гладил мою грудь и живот, находя на них особенно чувствительные места, когда прикусывал тонкую кожу на шее, вызывая приятное напряжение, когда его влажный язык оказывался слишком близко к моему паху, вынуждая сжимать руки в кулаки от нетерпения.       Я уже не пытался скрыть своего возбуждения так, как это было вначале, и не стеснялся наготы, видя перед собой такого же обнаженного парня. Смоленцев посмотрел мне в глаза, провел указательным и средним пальцами по своей нижней губе, слегка погружая их в рот, вынуждая меня нервно сглотнуть. Это зрелище окончательно подорвало мою нервную систему, не давая отвести взгляд от вожатого, чтобы не пропустить ни единой детали из этой порочной картинки. Его приоткрытые губы вновь коснулись моих, а влажная ладонь осторожно прошлась вдоль моего члена, прижимая его к такому же возбужденному органу вожатого. Я еле слышно застонал сквозь плотно сжатые зубы, когда Паша слегка толкнулся вперед и соединил пальцы в кольцо. Глубокий поцелуй только усугубил положение, потому что держался я из последних сил, но закончить свой первый раз так быстро мне совсем не хотелось. Приподнявшись на локтях, я крепко прижался к вожатому и остановил нестерпимо приятные движения ниже пояса.       – Рус? – удивленно спросил Паша.       – Не хочу так быстро, – пояснил я.       – Для первого раза более, чем достаточно.       – Я хочу больше, – смущенно произнес я, смутно представляя себе весь интимный процесс, так как видел его частично в исполнении третьесортных актеров на иностранной порнокассете своего бывшего одноклассника.       – У меня нет ни презервативов, ни смазки, – пояснил Паша, – после чего добавил: – к твоему счастью.       Я наклонился к своей сумке, что валялась под кроватью, поковырялся и вынул оттуда пачку презервативов и солнцезащитный крем.       – Это пойдет? – спросил я. – Только я еще ни разу не пробовал так.       Паша накрыл глаза ладонью, потерев переносицу. Сказав, что-то на непонятном языке, явно ругаясь, уточнил:       – Совсем ни разу? А с девушками?       – Не получилось, – смущенно произнес я, опуская голову.       – А если не понравится? – спросил вожатый, провокационно приподняв одну бровь.       – Понравится, до этого мне с тобой всё понравилось, – предположил я, на что Смоленцев рассмеялся, а потом резко встал и зашел мне за спину.       – А если будет больно, не струсишь и тоже молчать будешь?       – Буду.       – Ну, я тебя предупреждал, – припугнул он меня, обнимая сзади и вынуждая упереться руками о кровать. Его поцелуи стали настойчивее и больше походили на укусы, которые скорей разогревали тело, чем причиняли боль. Одной рукой он потянулся к крему, а другой нажал мне на лопатки, вынуждая прогнуться грудью к кровати. Я не сопротивлялся, когда его палец скользнул между моих ягодиц, а потом медленно стал очерчивать задний проход, смазывая его кремом. Эти дразнящие движения вскоре перешли в еле ощутимое проникновение, на котором я так и не мог полностью сосредоточиться из-за ласковых губ, что, казалось, впаивают мне в спину и шею свои чувства, строя затейливый рисунок ничуть не хуже самой сложной и изощренной микросхемы из учебника по радиоэлектронике. Вскоре мой рот закрыла Пашина ладонь, а чужое тело плотно прижалось к моей спине.       – Ни звука, молчи, – предупредил он, толкаясь в меня и причиняя внезапную боль.       Я содрогнулся от неприятного ощущения, подавляя в себе желание крикнуть и облегчить тем самым страдания. Смоленцев держал меня крепко и цепко, не давая, не то что сбежать, а даже шевельнуться, поэтому вскоре я расслабился и обмяк в его руках, замечая, что неприятные ощущения стремительно отступают. Это чем-то напоминало хождение по битому стеклу: остро, больно, но не смертельно. Паша не шевелился долгие секунды, а потом убрал свою ладонь от моего приоткрытого рта, коснулся губами влажного затылка, будто извиняясь, а после толкнулся в меня чуть глубже, заставляя выгнуться и смять простынь в кулаках. После нескольких таких движений я уже не мог думать ни о чем, кроме как об удовольствии, что шаровой молнией влетело в меня, пытаясь разрядиться, выжигая каждую клетку тела вплоть до атомов. Единственное, о чем я не мог не сожалеть, это то, что не вижу его лица сейчас…       Видимо моему партнеру не хватало того же, так как вскоре он вышел из меня, уложил на спину, целуя лоб, губы, веки, плечи, тыльные стороны рук. Второе проникновение не было столь болезненным, но я всё равно постарался даже не измениться в лице, чтобы не давать повода для беспокойства вожатому. Теперь я не только чувствовал, теперь я видел эти плавные движениям бедрами, что походили на танец, пьянящий, завораживающий. Внимая тяжелому дыханию, я ловил его легкий аромат, касался влажной груди, скользя пальцами по тонким отметинам из шрамов двух длинных глянцевых полос, что вросли в белую кожу, чувствуя ритм, в который вошло мое тело.       Это была не просто физика, которую я зубрил всё лето для поступления в ВУЗ. Здесь было что-то большее. Даже частота с которой говорил сейчас Паша, была ниже, и по-особенному влияла на меня: возбуждала тело и щекотала нервы. Мне казалось, что я достиг предела и лучше уже быть не может, но, когда вожатый закинул мои ноги себе на плечи, ускоряя темп, я понял, как сильно ошибался. Я выгнулся навстречу, когда его рука прошлась по моей груди, поглаживая низ живота и опустилась на мой член, пропуская чувствительную головку сквозь тонкие пальцы. Поймав мой сдавленный стон, Паша продолжил двигаться в выбранном направлении, превращая меня в замкнутый электрический контур под напряжением. Тихо простонав сквозь зубы, я отпустил себя и наконец расслабился, замечая, как теплая влага растеклась по моему животу, принося долгожданное облегчение. Я до последнего не смел разорвать зрительный контакт с Пашей, наслаждаясь его бессознательным от удовольствия взглядом, приоткрытыми губами и тонкими морщинками, что пролегли между бровями. Я наблюдал, как мелкие капельки пота проступили у него на лбу, а мои пальцы заботливо стерли их, когда он, содрогаясь всем телом резко выгнулся мне навстречу, притянул к себе, коротко простонав мое имя.       Мы оба замерли на несколько минут, приходя в себя, наблюдая друг за другом. Паша осторожно вышел из меня, снял резинку и, взяв со стула полотенце, вытер мне живот.       – Я пойду в душ, – шепнул он мне, – нужно обойти комнаты и проверить детей.       – Хорошо, – ответил я, присев на кровать.       – Я быстро, – улыбнулся он, целуя меня в напряженные от волнения губы.       Паша за считанные минуты сходил в ванную, оделся и вышел в коридор. Я тоже привел себя в порядок, застирал грязное полотенце и вышел на балкон. Дождь почти прекратился, но оставил после себя приятную прохладу и свежесть, которой так не хватало в разгар лета. Внутри меня тоже всё успокоилось, но пустота осталась. Физический контакт с Пашей не смог заполнить её полностью. Мне очень хотелось, чтобы Смоленцев рассказал о себе: о шрамах, о том, почему хочет быть один, о семье, которая ему не нужна, о том, как теперь он относится ко мне, после случившегося.       Поёжившись, я вернулся в кровать, стараясь не уснуть и не пропустить возвращения вожатого. Страх того, что Паша больше не придёт оказался напрасным: спустя двенадцать минут, которые я четко отследил по электронным часам, он вернулся. Как только он вошёл, я сел на кровать и напряженно вытянулся в нервном ожидании.       – Всё хорошо, все спят, – тихо сообщил вожатый, – ты тоже спи, тебе надо отдохнуть.       – Я выспался, когда потерял сознание в лесу.       – А если я лягу с тобой, – наклонившись ко мне, шепнул он, – ты перестанешь капризничать?       – Извини, – пролепетал я, наблюдая, как Смоленцев раздевается до нижнего белья и ложиться рядом. – Мне хотелось побольше узнать о тебе, – пояснил я, осторожно касаясь пальцами его груди, где были шрамы, на что Паша накрыл мою руку своей.       – В детстве я перенёс две операции на сердце: одну в семь лет, другую в тринадцать, но сейчас это в прошлом. При правильных нагрузках, лекарственной терапии и наблюдении у специалистов я могу жить полноценной жизнью.       – Мне Макс показывал твоё фото в детстве, – начал я.       – Это ты про то, что я изменился внешне?       – Да.       – Я сам не знаю, как это произошло. Врачи тоже в недоумении. Первый раз я чуть не умер на операционном столе, но меня спасли. У меня ещё в реанимации начали стремительно выпадать волосы, а кожа стала заметно светлее. Спустя месяц волосы отросли, но уже рыжие, а кожа плохо загорала на солнце. Врачи решили, что это мог спровоцировать сильнейший стресс после остановки сердца, нарушив выработку меланина. Другие предполагают, что это препараты для наркоза могли изменить структуру и цвет волос. Хотя, какая теперь разница, – отмахнулся он. – Что ещё ты про меня успел узнать и молчал всё это время?       – Я слышал твой разговор по телефону. С твоей мамой. Ты сказал ей, что хочешь быть один, тебе не нужна семья и ты не хочешь проходить это вновь, если я правильно запомнил, – пересказал я. – Получается, я тебе не нужен...       – А, ты про это? Я хотел быть один, но не сейчас, – заверил меня Паша. – Я тебе кое–что расскажу, а ты сам подумай: у моего папы есть сестра, у неё двое детей и у всех врождённые пороки сердца. У меня так же, как и у отца. Он из-за этого и умер рано, из-за слабого сердца. Как ты думаешь, будут ли мои дети здоровы? Пойдёт ли нормальная женщина на такой риск? Ты не знаешь, что пережила моя мать: она поседела в двадцать с небольшим, не спала, умирала вместе со мной, когда я задыхался по ночам, а днями мучился одышкой. Когда умер отец, она мне ничего не сказала, соврала, что тот уехал, а сама похоронила его и переехала со мной к бабушке с дедушкой в другой район города, чтобы соседи мне случайно не проболтались. Она ни разу даже не заплакала при мне, чтобы не огорчать.       Мама не опустила руки, работала, ждала очередь на операцию и занималась со мной дома, не оставляла, не бросала. Я не готов повторить её подвиг, не готов видеть мучения дорогих мне людей, именно поэтому все девушки, которые хотели со мой серьезных отношений, оказывались в черном списке.       – Получается, со мной ты застрахован от этого?       – Дело совсем не в этом. Ты мне практически сразу приглянулся, ещё в автобусе, но я старался держать дистанцию, только Макс как нарочно толкал нас друг к другу. К тому же я всего несколько раз был с мужчинами, не здесь, а в Финляндии и в Латвии на третьем и четвертом курсе института, только тогда я не понял ничего, согласился из интереса, но после решил, что не моё, а оказалось, что просто партнеры были не те. Сирдис, – Паша сжал мою ладонь и поднёс к своим губам, мягко касаясь подушечек пальцев, – мне даже фамилия твоя понравилась, «сердце» в переводе с латышского, верно?       – Да, – подтвердил я, блаженно прикрыв глаза, стараясь бороться со сном до последнего.       – Я так волновался, когда мы потеряли тебя в лесу. Подумал, что ты нарочно сбежал из-за меня, решив наказать, ведь нам бы с Лесей так влетело за это! Я видел, как ты мучился из-за меня, а я старался не усугублять, избегая тебя. Но собравшись за тобой в долину дольменов я пообещал себе: если найду, то уже больше не отпущу, признаюсь, что хочу быть с тобой, но позволю этому случиться только после лагеря. Но я слишком много о себе возомнил, моя сила воли оказалась не настолько сильна.       – Правда? – недоверчиво спросил я.       – Это правда, Русик, чистая правда.