Story of the Caged Bird

      Сторибрук. Городской суд. Пять лет назад.       Эмма волокла ноги следом за конвоиром, сопровождающим ее в зал суда. Светлые локоны каскадом ниспадали на уставшее лицо, зеленые глаза были прикованы к дощатому полу, а ярко-белые стены словно высмеивали ее с каждым новым шагом. Словно бы говорили: «Смотри, смотри, это последний раз ты видишь что-то помимо серого и оранжевого цветов». Нервный вздох сорвался с губ — сегодня день вынесения приговора. На следующий день жизнь изменится. Но на сколько и как? Этот приговор имел два варианта: первый — судья сжалится, принимая во внимание то, что у нее есть жена и маленький ребенок, назначив самый маленький срок; второй — он окажется безжалостным и приговорит ее так, как никого ранее. Ни один из вариантов не представляется радужным. И приведет к тому, что все равно Свон придется провести неопределенное время вдали от своей семьи и друзей, а после освобождения станет собирать осколки своей разрушенной жизни. Оставалось только надеяться, что все не превратится в пепел. И Эмма надеялась. И самой большой из надежд, было желание проснуться, чтобы обнаружить происходящее глупым ночным кошмаром.       И все-таки, женщина ущипнула себя, оставляя на теле маленький синяк. Хотелось быть подальше от всего этого, в объятиях своей жены. Или, может быть, держа в руках фотографии их пятилетнего сына, который уже вырос и пошел в школу. Свон моргнула, затем еще и еще, но ничего не произошло. Неизбежность покрывала ледяной коркой.       Большие дубовые двери распахнулись с громким скрипом. Время пришло. Эмма решила не поднимать головы, чтобы не видеть жалеющих взглядов случайных прохожих, что собрались сегодня здесь и уже сидели на своих местах. Но самое главное, ее лицо. Это было бы слишком душераздирающе. Боль, что отражалась в глазах брюнетки, разрушила бы всю решимость женщины, заставив расплакаться и умолять о прощении. Но это не помогло бы. В этой ситуации вообще ничего не помогло бы, кроме машины времени.       Идя по проходу, Свон заметила два железных стола по обе стороны от суда. Один из них был занят истцами, а второй ожидал блондинку и ее адвоката. Она медленно побрела в сторону своего стола, чувствуя прожигающие взгляды. Один был особо опаляющим, прямо сжигающим одежду. Эмма знала, что он принадлежит Реджине. Каждая клеточка ее существа умоляла развернуться и послать ободряющий взгляд, возможно, даже улыбку. Но все это было бы ложью. Так что, стоит продолжать держать себя в руках.       Это не стоит боли Реджины.       Свон ощутила сильную руку, сжимающую ее плечо в бесплодной попытке подбодрить. Женщина не понимала зачем, пока не почувствовала, что дрожит. Дрожит от тревоги, словно выбритый на лысо и выброшенный на снег волк. Этот день, как выяснилось, оказал на нее большее давление, чем она думала. Заняв свое место на металлическом стуле, который адвокат любезно отодвинул для нее, блондинка приготовилась к худшему. Особенно, если учесть, что адвокат у нее был так себе. Нет, Август всегда был для Эммы отличным другом, но сейчас, женщина абсолютно и полностью пожалела о решении взять его своим адвокатом. Она верила, что он старался изо всех сил, но то, что они проиграли, было ясно и без суда, который просто подтвердит догадки.       Сложив руки на железном столе, Эмма опустила взгляд вниз и обратила внимание на безжизненный металл, который неприятно обжигал свои холодом. Едва слышимый вздох сорвался с тонких губ. Больше нет желания проснуться или изобрести машину времени, нет никакого желания вообще. В горле образовался ком, пока женщина пыталась сдержать эмоции. Было ощущение, что она упадет в обморок в любой момент.       Сердце сильнее забилось в груди. Каждая прошедшая секунда медленно убивала в блондинке жизнь.       Я должна взглянуть на нее. Сказать, что мне очень жаль.       Свон вытянула шею, собираясь обернуться назад, но вновь остановила себя. Страх того, что она может там увидеть, ломал ребра и позвоночник. И даже слезы были не в состоянии сорваться с дрожащих ресниц.       Я люблю тебя.       Вновь скрипнула дверь, объявляя о новом вошедшем. В зал вошел коренастый человек, одетый в форму, слишком похожую на форму охранника из торгового центра. Белая рубашка и слишком короткий галстук, до смешного большой живот, свисающий над черными брюками и судебные приставы.       — Всем встать. Почетный судья Джефферсон Шляпник идет.       Раздался шум отодвигаемых стульев и встающих людей. Затем, наконец, вошел судья, одетый в черную рясу. Она шел к своему стулу, а власть так и источалась из каждого его движения и взгляда. Присев на свое место, мужчина жестом пригласил всех последовать своему примеру, а затем открыл папку с делом, быстро просматривая содержимое.       — Судебное слушание против Эммы Свон. Присутствуют обе стороны?       — Да, Ваша Честь, — ответили обе стороны.       — Обвинение, каково ваше ходатайство? — продолжил Джефферсон.       Низкий лысеющий мужчина нервно подскочил с места и принялся возиться со своим костюмом, прежде чем заговорить:       — Мы ходатайствуем о максимальном наказании, Ваша Честь.       — Ваша Честь, это абсурд, — твердо произнес Мистер Бут, поднявшись со своего места.       На самом деле, он уже проиграл дело, поэтому пытался хоть что-то сделать, чтобы искупить свою вину перед подругой.       — Этот случай заслуживает не более годового заключения. И это максимально.       Эмма опустила голову, казалось бы, даже не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Как она вообще могла на чем-то сосредоточиться? Да и какая уже разница, если и так ясно, что приговор давно вынесен. Единственное о чем она могла думать, это как не сойти с ума, зная, что твой сын будет расти без тебя, а твоя жена неизвестно как будет жить без тебя.       Адвокаты продолжали препираться, пока Мистер Стоун не решил надавить.       — Мистер Бут, вы ведет себя неуважительно по отношению к закону, требуя смехотворное наказание.       — Максимальное наказание за это преступление является несправедливым и ошибочным.       — Единственное, что является ошибочным, это ваша лицензия юриста. Возможно, вам лучше присесть на свое место и оставить эту задачу для людей с интеллектом?!       Звук молотка, резко ударившего по столу, моментально прекратил перебранку двух адвокатов, а заодно и вырвал Эмму из состояния решительности.       — Достаточно, — жестко произнес судья. — Я не собираюсь терпеть бессмысленную ругань в развращенной манере в моем зале суда. Однако в этом деле я буду на стороне обвинения. Эта ситуация, не то, что нужно принимать всерьез, — судья сделал паузу.       Сердце Свон ускорило бег, а на лбу выступили крошечные бисеринки пота. Она напряглась в ожидании приговора. Пальцы впились в края стола.       Спустя несколько мгновений, судья продолжил:       — Эмма Свон, я приговариваю вас к пяти годам лишения свободы с отбыванием наказания в Сторибрукской женской тюрьме, — затем раздался стук молоточка, подтверждающего о вынесении приговора.       Судебный пристав направился к Эмме, доставая из заднего кармана наручники. Господи, это действительно происходит. Ее отправляют в тюрьму. Это… Это реально. По мере приближения пристава, Свон вскочила с места и резко обернулась, глядя в конец зала. Зеленые глаза встретились с остекленевшими карими. Выражения лица Реджины напоминало скорбь вдовы на похоронах горячо любимого супруга. В принципе, сейчас ситуации мало различались. Слезы катились по смуглым щекам, пока брюнетка смотрела, как судебный пристав надевает на запястья ее жены наручники.       Нет… Это не может быть по настоящему. Просыпайся, Эмма, просыпайся же!       Вырвавшись из рук пристава, блондинка рванула к жене. Она должна была сказать сейчас. Это последний шанс.       — Реджина, мне так жаль. Так жаль.       Лицо Миллс исказилось от новой волны боли в паре с печалью и сожалением. Она не могла справиться со всем, что на них навалилось. Привычный мир, который она знала столько лет, рухнул в один момент. И не было ничего, что могло остановить эту разруху и спасти от боли.       — Эмма, — голос брюнетки оборвался, а новая волна слез покатилась вниз по щекам.       В горле застрял еще один ком, больно раздирающий изнутри связки.       Блондинка принялась вырываться, когда пристав подошел к ним и схватил ее за руки, пытаясь оттащить от Реджины. Мужчина не ожидал такого усилия, с которым Эмма боролась против его желания увести ее. Вообще, учитывая ее вес и рост, сложно было догадаться, какова сила женщины и, что она так отчаянно станет сопротивляться.       — Обещай мне, что будешь ждать, — умоляюще прохрипела Свон.       Ей нужно было знать, что женщина будет ждать. Это единственное, что было способно удержать ее в этом мире и не свести с ума. Реджина слезно закивала.       Эмма снова ринулась вперед из последних сил.       — Я люблю тебя, Реджина. Прошу, не забывай этого, — блондинка подалась вперед, пытаясь достигнуть губ жены своими.       Скрепить обещание. Напомнить, что они любят друг друга больше всего на свете. Что их связь пройдет через все и будет сильнее всего на свете.       Реджина встретила губы жены с каким-то странным отчаяньем, но когда собиралась прижаться к ним вплотную, поцеловала воздух. Охрана, наконец, смогла оттянуть Эмму, буквально вытаскивая из зала. Она упустила свой шанс. Рука женщины взметнулась вверх, словно пытаясь ухватиться за свою попытку и вернуть момент, однако не найдя ничего кроме воздуха, снова опустилась вниз, медленно и безвольно.       — Я тоже люблю тебя, — шепотом ответила она.       Сторибрук. Наши дни.       Эмма слышала, как затихает стук каблуков. Реджина наверняка направилась на кухню, как обычно, чтобы вымыть руки и начать приготовление ужина. Неизменная привычка с того самого дня, как они переехали в свою первую квартиру, после того, как брюнетка закончила колледж. Блондинке оставалось учиться еще год, но это не мешало им жить вместе. На самом деле, это была одна из лучших вещей, которые когда-либо случались с Эммой. И вот, с того самого момента, приходя домой, Миллс мыла руки и начинала готовить ужин. А баскетболистке было приятно возвращаться домой и есть обычную еду.       Обычную, в первую очередь, из-за ограниченности средств. Реджина имела частичную занятость, а Эмма заканчивала колледж, не имея практики. Не смотря на то, что времена были тяжелыми, они прошли их вместе, будучи счастливы. Как хотелось бы, чтобы сейчас было также.       Разница в том, что это было «тогда», а на дворе «сейчас». Они больше не связаны друг с другом. Соответственно закону, они все еще вместе, конечно, но той связи, которая бывает только между родственными душами, больше нет. Больше никто не протягивал друг другу руку помощи и не подставлял плечо в трудные времена.       Эмма снова посмотрела на коробку из-под обуви, которая вместила в себя все эти не отвеченные письма. Было бы намного проще, если бы Реджина их не получала вообще. Увы, жизнь не бывает сладкой. Тем более, жизнь Эммы Свон. Подхватив коробку, женщина спустилась вниз по лестнице. Лучше сделать это сейчас, чем потом, когда она растеряет всю свою решительность.       Босые ноги быстро перебирали ступеньки, направляясь на кухню. Как Эмма и предполагала, Миллс стояла над раковиной, вытирая руки бумажным полотенцем, а затем направляясь к холодильнику. Женщина снова игнорировала существование Свон, и это злило еще больше. Она ощущала себя преданной собственной женой, самым близким человеком, и от этого до боли скручивало внутренние органы, вызывая тошноту. Эмма швырнула коробку на кухонный островок, заставив брюнетку подпрыгнуть от внезапного шума. Сама женщина стояла со скрещенными на груди руками точно в такой же позе, в какой стояла ее жена, когда она впервые вернулась домой. И на этот раз она не позволит непостижимых размеров вине, давящей на плечи, испортить всю решимость поговорить и выяснить положение вещей.       Миллс захлопнула холодильник, держа в руках тарелку с готовым к приготовлению цыпленком. Карие глаза окинули взглядом коробку, тут же узнавая ее. Уже предугадывая дальнейшее развитие событий, Реджина аккуратно поместила тарелку на столешницу и повернулась лицом к своей явно злой жене, скрещивая руки на груди.       Молчание.       Обе женщины осматривали друг друга с ног до головы, не зная, как начать.       Эмма заговорила первой. Ее глаза потемнели, а боль и гнев в голосе, представляли собой смертельную комбинацию.       — Ты получила их… Все…       Миллс продолжала молчать. Ответ на этот вопрос и так ясен, нет смысла озвучивать очевидное.       — Почему ты не писала мне? — блондинка прижалась поясницей к островку.       Реджина молчала.       — О, так ты теперь собралась играть в глупую молчанку? — прорычала Эмма.       Взгляд Миллс ожесточился на этих словах. Она не дурочка и не поведется на эту уловку.       — Не смотри на меня так, словно…       — Ответь на вопрос, — твердо произнесла блондинка, не собираясь играть в игры своей жены.       Реджина вела себя так каждый раз, когда хотела избежать разбора полетов, но в этот раз Эмма не собиралась потакать ей.       Брюнетка резко развернулась на каблуках и пошла прочь из кухни.       — Не уходи от меня, — выкрикнула вслед Свон, а ее голос больше походил на визг капризного ребенка.       — Убирайся, — с какой-то насмешкой в тоне, ответила брюнетка. — Тебе повезло, что я все еще здесь.       — Что, черт возьми, ты несешь?       — Я говорю, что ты должна радоваться, что я все еще нахожусь с тобой в одном доме, — низким, но твердым голосом прошипела женщина.       — Как я могу радоваться, если ты не дала мне для этого ни единого повода?       Упс. Слова сорвались с уст Эммы, прежде чем она успела подумать, что говорит. Да и думать уже было поздно. Реджина явно все слышала. И судя по выражению ее лица, сейчас разверзнется ад.       — Прости? — прошипела брюнетка, делая шаг вперед.       — Ты не даешь мне ничего, кроме боли, с того самого момента, как я вернулась домой. Как это может сделать меня счастливой?       — А чего ты хотела? Чтобы я бросилась к тебе, раскинув руки для объятий, и сделала вид, что ничего не случилось? — снисходительным тоном спросила женщина.       — Ты могла хотя бы поговорить со мной, — Свон нервно провела руками по бедрам.       — О, ну прости, если я не привыкла к разговорам, — Реджина подалась вперед, чтобы посмотреть прямо в глаза жены, все еще держа руки скрещенными на груди. — За пять лет у меня выработался рефлекс, что в этом доме я могу говорить исключительно с Генри.       — Да что за херня, Реджина? Я пыталась поговорить с тобой, но ты постоянно игнорируешь меня. И ты до сих пор не ответила на мой вопрос.       — Ты думаешь, что мое одиночество это фигня? Ты думаешь, что все ночи, которые мне пришлось провести без тебя — фигня? — обиженно просипела брюнетка. — Вот, что ты думаешь об этом, Эмма? Что я притворяюсь?       — Не перекручивай мои слова! — воскликнула Свон.       — Итак, что же ты тогда хотела этим сказать, Эмма?       — Ответь на вопрос.       — Нет.       На секунду на лице блондинки отразилось непонимание. Реджина серьезно только что сказала «нет»? Гнев снова поднялся из своих глубин, грозясь вырваться наружу.       — Что значит «нет»?       — Неужели в тюрьме ты потеряла все свои навыки, и понимания в том числе? — также гневно ответила Миллс. — Нет, это значит, нет, как и обычно.       Тик-так.       — А, так тебе нечего сказать мне и ты решила игнорировать ради собственного удовольствия?       — У меня есть причины.       — Так ответь на вопрос.       — Какую часть слова «нет» ты не понимаешь?       Тик-так.       — Реджина, ответь на этот чертов вопрос! У меня нет времени на игры!       — Я не играю в игры. И тебе лучше следить за тоном, которым ты разговариваешь со мной, — брюнетка ткнула в Эмму пальцем. — Ты не заслуживаешь ответа.       — Господи, что за бессмысленную херню ты несешь?!       — Эмма!       — Ответь мне!       — Не повышай на меня голос! Ты не имеешь права требовать от меня чего-то!       — О, так ты теперь просто будешь тыкать мне в лицо тем, что я ни на что не имею права, ведь меня здесь не было столько времени? К херам меня, да? — остатки терпения взорвались, словно мыльный пузырь, а количество повторений слова на букву «ха» увеличивалось с каждым новым предложением.       — Я не собираюсь так делать, Эмма, — Реджина отвернулась.       Она отказывается играть в эти игры.       — Прекрасно, давай, — воскликнула Свон. — Я прямо таки восхищаюсь, какой эгоистичной ты стала.       — Ты шутишь? — похоже, блондинка совсем с ума сошла, начиная нести бред. — Это я эгоистична?       — Ты заботишься о себе. Окей. Но что на счет меня, а? Как думаешь, что я чувствую, явившись в некогда свой дом к твоему холодному взгляду и сыну, который удвоился в возрасте? Ты не одна страдала эти пять лет.       — Ну, прости, что я не пронялась симпатией к ситуации, в которую ты нас втянула, — жестко отрезала Миллс. — Ситуацию, которой я всеми силами пыталась избежать.       — Ты говоришь так, словно я знала, что все так случится. Херня! Что я должна была делать? Он был моим лучшим другом!       — А я твоя жена, — активно жестикулируя руками, вскрикнула брюнетка. — МОЕ МНЕНИЕ ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ ВАЖНЕЕ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ! — губы женщины задрожали, когда ситуация начала выходить из-под контроля.       БУМ.       — И ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО Я НЕ ЗНАЮ?! — нужно успокоиться.       Вдох.       Выдох.       — Я уже сказала, что сожалею. Сколько еще раз ты хочешь это услышать?       — Тысяча восемьсот двадцать пять!       — Что ты… — Эмма и понятия не имела, что означают эти цифры.       — Столько дней тебя не было. В течение тысячи восьмиста дней я была матерью-одиночкой, в течение тысячи восьмиста дней я училась принимать решения самостоятельно и в течение тысячи восьмиста долгих дней я должна была заставлять себя улыбаться, — по мере того, как эмоции брали свое над разумом, голос Реджины повышался и повышался. — Ты пропустила десять дней рождения, пять юбилеев, пять раз Рождество и пять первых дней в школе. Ты считаешь, что простое «прости» сможет восполнить тысячу восемьсот двадцать пять дней, которые мы провели без тебя? — слезы лились по смуглым щекам, а стены женщины, которые она возвела, развалились, валяясь мелкими кирпичами у ног.       Эмма смотрела в пол, пока вина, которую она пыталась похоронить уже долгое время, снова новым грузом навалилась на ее плечи, придавливая к земле. Она поморщилась, глядя, как жена плачет на ее глазах. Ей всегда было тяжело видеть женские слезы. Тем более что это были слезы ее женщины, и виной им была она, Эмма Свон.       — Реджина… — попыталась женщина.       — Можешь ли ты сделать это? — тихо пискнула брюнетка.       Голос, полный печали, разбивал Эмме сердце.       Она провела рукой по белокурым локонам, стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не на жену. Затем склонила голову и сунула руки в карманы, перемещая свой вес на одну ногу, а затем на вторую. Блондинка боролась с собственными слезами.       — За все ночи, когда Генри спрашивал у меня, где ты и почему тебя не отпускают, — продолжила Миллс. — За все то время, когда он спрашивал, не разлюбила ли ты его. За все те моменты, когда он боялся, что ты ушла, потому что… — Реджина отчаянно попыталась контролировать свое дыхание, которое сбилось от количества эмоций, которые она переживала, однако безуспешно. — Потому, что он был плохим мальчиком, — едва слышно закончила она.       Комок, который мешал сглотнуть, прочно засел в горле и не давал вздохнуть. Смуглая рука пробежалась по волосам.       Эмма продолжала молча смотреть вниз.       — Можешь ли ты… сделать это?       — Нет… — прошептала блондинка.       — Я так и думала… — Миллс вытерла глаза указательными пальцами.       — Дай мне шанс, — прохрипела Эмма.       Сейчас уверенная в себе баскетболистка была больше похожа на мышь, с зажатым в ловушке хвостом. Страх, боль и сожаление. Она сделала шаг вперед.       Брюнетка попятилась назад, подняв руки.       — Не трогай меня.       — Реджина… — голос Свон снова сорвался, когда она сделала еще одну попытку дотронуться до жены. — Мне жа…       — ЗАТКНИСЬ! — звук звонкой оплеухи эхом разнесся по помещению, а лицо блондинки исказилось болью.       Она молчала, глядя в другую сторону.       — Я не хочу больше слышать этого.       Розовый язык прошел между губ, поймав металлический привкус крови, которая сочилась из их уголка. Эмма медленно повернула голову, снова возвращая взгляд жене. Она почувствовала, как губы тяжелеют, что было признаком отека, но думать о чем-то, кроме, буквально, сгорающей от злости Реджины, не могла. Возможно, она бы даже испугалась, если бы несколько мгновений назад не видела, как эта женщина корчится от рыданий.       Миллс буквально дрожала от ярости.       — Я нуждалась в тебе, — рваный выдох. — Я НУЖДАЛАСЬ В ТЕБЕ, ЭММА. А ты бросила меня.       Свон наблюдала, как женщина испускает рыдание, а затем быстро направляется вверх по лестнице, залетая в спальню, грубо захлопывает дверь. Блондинка осталась стоять посреди комнаты. Она чувствовала столько вины и жалости, что готова была покончить с собой. Но это не выход. И никогда не будет выходом. Что же делать? Она хотела разобраться во всем, но вместо этого сделала лишь хуже. Женщина коснулась разбитых губ большим пальцем и поморщилась от боли. Развернувшись, она направилась на кухню, чтобы захватить лед.       Когда Эмма вернулась обратно в гостиную, диван был первым, что бросилось в глаза. С губ слетел дрожащий вздох, затем еще один и еще один, пока по щекам не потекли слезы. Все должно быть не так. В который раз она уже говорит себе это? Уткнувшись лицом в одну из подушек, Свон попыталась заглушить рыдания. Их отношения скатились. Если быть точнее, их попросту больше нет.       А сейчас, кажется, они, наконец, заметили это. Осознание пришло, словно серебряный лигнин среди темных облаков печали.