Львиными тропами

      Львинен объявился сам — подошел неслышно и застыл за спиной напряженным черным изваянием, впиваясь ярко-зелеными, совершенно кошачьими, чуть сощуренными глазищами. Мэйра ощутила чужое присутствие, обернулась — и тоже замерла, приоткрыв рот. Несколько бесконечно долгих мгновений мохнатые парень и девушка изучали друг друга. Первым нарушил тишину незнакомец.       — Марэк, — представился негромко, мурчаще, примирительно разводя ушки в стороны, и протянул раскрытую ладонь.       Шаманка смутилась и вложила пальчики в сильные мужские пальцы. Этот беглый раб был слишком хорош, чтобы ему отказывать: поджарый, гибкий в талии, высокий даже для львина, белоклыкий, с великолепной густой гривой по широким плечам, он стоял, крепко упираясь в войлок пола сильными стройными ногами, напрягая мышцы бедер. И — шрам, начинающийся под правым соском, совсем свежий, спускавшийся вниз и пересекавший кубики пресса… Хищник перед прыжком, гордый самец. А она, песочная дурочка — добыча.       Похоже, Марэк правильно истолковал причину онемения красавицы. Приглушив зелень взгляда, он, не выпуская доверенной руки, легким слитным движением опустился рядом, присел на икры в типичной позе кочевника, улыбнулся одними губами и промолвил мягко-бархатно, как-то враз стушевавшись, несвязно:       — Прости. Я… всего лишь… хотел… поблагодарить… И за Дари тоже… За… наше лечение…       Парень замолчал, горько-горько вздохнул и отвернулся. Наверно, вспомнил о том своём спутнике, которого не сумел уберечь.       Положение спас шатенчик: мальчонка сунулся юркой змейкой, в обеих руках по чашке с парящим ягодным отваром, и предложил, преувеличенно бодро:       — Держите, пока не остыло!       «Дари, значит…»       — Спасибо, Дари, — шепнула шаманка, выныривая из оцепенения, — ты — умничка…       Ее ладонь сама, без участия разума, поднялась и приласкала впалую, бледную щечку подростка.       «Хлипкий какой и мелкий, — рассеяно подумала львиня, просто отмечая факт, — некормленый… А глазки задорные, не рабские совсем…»       Марэк тоже взял предназначенную ему чашку, и юный, ясноглазый человек по имени Дари прильнул боком к обнявшему его за талию гривастому, опустил голову на сильное, покрытое черным мехом плечо; оба сплели пальцы и притихли. Братья по несчастью, одной плетью битые, и еще, наверняка, связанные многим, о чем Мэйра даже не догадывалась. Дари глухо покашливал в кулачок, трепетал на черного львинена снизу ресничками, отхлебывая понемножку из собственной кружки, вздрагивал — ножонки ж голые, мерз, наверно, задохлик. Как бы совсем не разболелся.       Мэйра выбрала из-под себя одеяло и накинула мальчишке на колени.       — Миха, — окликнула она продолжавшего возиться у очага рыжего, — подь сюда!       Миха скривился, но послушался. Оставил и без него замечательно пылающий огонь, подошел.       — Чего надо? — буркнул недовольно, почесывая подбородок. Ревновал соплеменницу к чужакам, не иначе.       Мэйра простерла к дующемуся парню руки нежной кошечкой и попросила елейнейшим голосочком:       — Помоги мне встать, пожалуйста… У меня ножки онемели…       Миха проигнорировал мягкие девичьи ладошки и фыркнул.       — Не выделывайся, хвостатая, — велел парень, набычивая высокий, перечеркнутый ранней морщинкой белокожий лоб, — я твои бабские хитрости наперёд знаю.       Возмущенная отказом шаманка вздернула ушки, готовая ответить грубостью на небрежение…       Неизвестно, чем бы кончилось дело, вероятнее всего, ссорой, но тут закрывающий вход в тшуми полог с хлопком откинулся в сторону, и в жилище ввалились Рэй, Найр и Шершень, с охапками дротиков и при луках. За львиненами прошмыгнули две совсем мелкие, едва успевшие обзавестись грудками девчушки, гривастая и человечек, тащили небольшую, тяжелую корзину с камнями — пращными снарядами.       — Там сокол прилетел от Лисов, с предупреждением, — мрачно сообщил Найр, топорща на загривке шерсть: — На нас едут Драные Шкуры. Будут здесь через три лучины.       Позабывшие про разборки Миха и Мэйра на редкость слаженно ахнули, подрываясь.       — Как Шкуры?! — возопила шаманка, взлетая на якобы занемевшие ноги и теряясь в потрясении. — У нас же с ними мировая?!       Шершень в ответ клацнул острыми зубами.       «Была мировая, да сплыла, — словно бы хотел сказать молодой воин, — и баранов за зря целое стадо пропало, осенью на эту самую мировую в откуп беспокойным соседушкам посланная. Лучше бы сами съели».       Снаружи взревел сигнал тревоги.       — Где моя лекарская сумка? — засуетилась наконец опомнившаяся Мэйра, оглядываясь по сторонам. — И очень-очень удивилась, ибо до этого продолжавшие сидеть беглые рабы тоже вскочили.       — Мы с вами! — вскрикнул яркоглазый Дари, одергивая задравшуюся на бедра рубашонку: — Я умею стрелять из лука! Найдется для меня небольшой лук?       — А мне — большой и помощнее, — поддержал товарища черный львинен и грозно оскалился: — Покидаю стрелочки!       Если учесть, что оба вояки щеголяли почти голяком, а на улице стоял трескучий мороз… Мда. Пожалуй, Драным Шкурам следовало очень-очень испугаться и удирать подобру-поздорову, пока не поздно.       А, мелочи. Подобрать ребятам одёжку недолго. И оружие для них отыскалось в момент, как заказывали: Дари — лук лёгонький, охотничий, Марэку — здоровенный, тугой и боевой, только львин тетиву и натянет. А что? Желают парни участвовать — пусть их. Авось в бою пригодятся, а заодно и покажут, и вправду на что-то способные или больше выпендриваются. Лишь бы не убили ненароком чудиков, но подобного непотребства другие не допустят, присмотрят и плечом прикроют. На то и вместе.       Три лучины пролетели, как один миг, но привычные к подобным сюрпризам кочевники немало успели сделать за столь короткий срок. Споро оседлав лошадей, львины и люди загнали их под защиту тшуми, сдвинули вокруг стойбища повозки в круг, вооружились, залегли, прячась, и приготовились встречать незваных гостей. Когда те явились, не менее шести десятков длинноволосых воинов в островерхих волчьих шапках, на взмыленных бешено ржущих коняшках, и налетели, то напоролись на целую жужжащую стаю стрел — и шустро откатились обратно в степь. Ретировались, спасаясь от летящей оперенной смерти.       Шкуры ну никак не ожидали встретить подобного яростного сопротивления — и изрядно растерялись. Нападать вторично им перехотелось, и они, хитрожукие жопы, сделали вид, что просто ехали мимо и по ошибке в сумерках попали куда-то не туда.       Получилось неубедительно.       Защитники родных жилищ наблюдали из-за повозок и сдержанно похихикивали — вражи «сели в лужу».       Командовал лучниками мужчина весен под тридцать, русоволосый, по самые глаза заросший рыжеватой бородой, с повадками и осанкой вождя. Звали его Эрихом, и он был хром — получил в далекой, бесшабашной юности в бедро рогом от дикого быка. Увечье совершенно не мешало русому ни стрелять, ни управлять другими. Между прочим, слушались воина беспрекословно.       Итак, Эрих сотоварищи лежали на пузах, прячась за бортами, и обменивались мнениями. Шкуры болтались на уважительном расстоянии и приближаться не спешили.       Убедившись, что к стойбищу не подобраться, они еще немного покрутились вокруг и умчали обратно в степь, чтобы заявиться утром. Красотули просто маячили на безопасном от стрел расстоянии, действуя осажденным на нервы.       Как их прогнать совсем, не знал никто.       — Эх, придется-таки мечами махаться, — вздыхали воины в своих убежищах, — по-хорошему не отстанут…       К полудню Шкуры никуда не исчезли и достали уже абсолютно всех. А потом они вдруг ломанулись на приступ. Помчались, прикрываясь обитыми по краям медью деревянными щитами, размахивая факелами, отчаянно шпоря коней, и прорвались к тшуми быстрее, чем лучники успевали натягивать тетивы. Некоторые пали, пронзенные стрелами, но многим удалось прорваться через круг повозок. Запылали первые жилища, закричали женщины. Нападающих встретили, завязалась рукопашная.       Схватка оказалась недлинной и кровавой. Обитатели стойбища защищались отчаянно — ведь от их отваги зависели жизни близких: жен, малышей, честь и свобода подросших дочерей… Да что там говорить — сражались все, кто был способен держать оружие. Женщины лупили лошадей захватчиков по ногам палками, старухи норовили кинуть в глаза углями из жаровен, мелкие пацаны и девчонки швырялись факелами и метили в упор из охотничьих луков… В две лучины более половины отряда Шкур перестало существовать, уцелевшие же обратились в паническое бегство.       Они совсем передумали воевать и уносили ноги.       Победители остались тушить горящие тшуми и подсчитывать собственные потери.       Уже при луне, поздним вечером, когда раненые были перевязаны, Мэйра горько плакала в дыму костра над телами сородичей, совершая обряд прощания с душами. Руки шаманки трясли разукрашенный яркими лентами бубен, а ее голос жалко дрожал — родных и знакомых с пеленок пришлось провожать в посмертную далёкую страну.       И какое счастье, что среди погибших не было ни Найра, ни Рэя, ни Шершня или рыжеволосого Михи. Но убили Эши и его мать, и еще других…       Между прочим, найденыши в бою принимали весьма активное участие, не отсиживались за чужими спинами и сражались наравне со всеми. И оба оказались ранены: Дари получил древком копья по голове, а Марэка рубанули саблей в плечо. Не смертельно, разумеется, но Дари до сих пор валялся в полной прострации, выворачиваясь в рвотных спазмах, а Марэк смирненько лежал рядышком с ним, при любом движении шипя от боли.       А, заживет. Влезли в не свою войну, сами виноватые. Или таки в свою? Они ж теперь тоже, вроде, соплеменники, типа, единение кровью приняли.