Львиными тропами

      Каша пахла так, что хотелось умереть прямо над миской, и буквально таяла во рту. Всего-лишь вареное просо, заправленное салом и травками? Ага. Вы просто не пробовали…       Эрих трескал за обе щеки, пищал от наслаждения и… морщился под немигающим, пристальным зеленым кошачьим взглядом. Черношерстный повар сидел совсем рядышком и наблюдал, как мужчина кушает. Прикасаться к гривастому у русого не было ни малейшего желания.       В руках у львинена ловко сновали костяные спицы, вывязывали детский носочек. Интересно, а что еще умеет сей красавец: шить, прясть, из дерева резать? Спросить или лучше не нужно? И как его рана — похоже, не беспокоит и закрылась. Больше двух лун ж прошло, однако…       Марэк истолковал взгляд бородача по-своему и воинственно вздыбил усы. Фыркнул:       — Не нравится — не ешь.       О, он еще и гордец в придачу…       Львинен, между тем, быстро и сноровисто нанизывал петельки в ряды, почти вслепую, — носочек удлинялся, — и ворчал себе под нос:       — Запустились совсем, бестолковины… Ни одних целых штанов у ребятишек нету… Рубашонки истрепаны… Сапожонки стоптаны… Игрушки ломаные… Миски жирные… Безобразие…       Прям образцово-показательная, с луну не топтанная жена. Жуть. Такого младшего мужа Эрих даже врагу бы не пожелал.       А Марэк и не просился в младшие мужья, его холостятское состояние вполне устраивало; хотя детишек парниша явно любил — вон как носочек-то наяривал, уже к пяточке приступил. Шустряга.       Бородач доел кашу и сыто рыгнул. Мужчина с трудом удержался, чтобы не вылизать ложку — но позориться перед этим кошаком. Потому — отставил опустевшую миску и кивнул с достоинством, благодаря за обед.       — Спасибо, — промолвил, похлопав себя по заметно округлившемуся пузу, — было очень вкусно.       Львинен прянул плюшевыми ушками в сторону очага, намекая на добавку, но обожравшийся вождь отрицательно покачал головой. Он с удовольствием взял бы еще, да не лезло, увы.       Черный красавец фыркнул и отложил вязание.       — Посуду помой, — велел он тоном, не терпящим возражений, — а я пойду с малышней в снежки пошвыряюсь.       И ведь ушел! Чесслово ушел, удалился, высоко вздернув великолепный хвостище. Оставил Эриха наедине с кучей грязных мисок! Не наглость — сверх наглость. Вот вам и бывший раб. Господам бы у него гонору поучиться.       — Бе-бе-бе, — сказал русый воин в исчезнувшую идеально прямую львинью спину и прилег. Подчиняться приказу кошара он не собирался. Перебьется, скотина глазучая, заявился в чужой дом без приглашения и раскомандовался.       Валяться после доброй жратвы было замечательно и уютно, и бородач помалу начал засыпать, но его разбудили раздавшиеся снаружи ребячьи крики. Детвора верещала громко и заразительно, смеялась. Визгам малявок вторил баритон Марэка — веселый, насыщенный низкими бархатными нотками и полный жизни. И Эрих толчком, сразу, перехотел спать, потянуло на улицу, на простор и воздух. Вскочив, он сорвал с колышка куртку и вывалился из тшуми. Детишки встретили явление отца дружным радостным воем и целым роем крепких снежков, накинулись верещащей стайкой, сбили с ног и уронили в сугроб. Сверху в образовавшуюся кучу упал Марэк, и вся компания забарахталась, хохоча и щекотясь. Красавец-гривастый оказался на ощупь приятным, пусть и непривычным — шелковистая густая недлинная шерсть, а под ней — стальные мышцы воина. Прекрасный крупный хищник, — выше Эриха чуть не на голову, — развлекался, позволяя себя мять и тискать, потом, вдруг, словно опомнился и скинул с ягодиц мужские руки.       — Не смей, — шепнул, отстраняясь и обнажая острейшие, белоснежные клыки, и откатился в сторону.       Торопливо улегшийся на живот Эрих любовался каждым движением его гибкого мощного тела и смущался собственных желаний. Вот те на — на львина встало! Приплыли…       А Марэк уже убегал от расшалившихся детей, будто ничего не случилось. Ему на встречу из-за соседнего тшуми вылетела группка молодежи — парни и девушки тоже швырялись снежками. Впереди всех мчался Рэй — раскрасневшийся, растрепанный и простоволосый, в одной беличьей безрукавке на рубашку, с горящими зеленью глазами, потрясающе красивый, сияющий, и юноши столкнулись и кувыркнулись с тропы, сцепившись в падении.       Чем кончилась история, Эрих не узнал — ребятишки повлекли прочь, строить снежный дом.       За игрой время промелькнуло быстро, и, однажды оглянувшись, русый вождь неожиданно заметил, что темнеет. Дети требовали продолжения, резко и дружно закапризничали, отказываясь возвращаться в тшуми, и тут бородач совершил ошибку — накричал на перевозбудившихся ребят, потащил силой. Те, — вполне закономерно, — немедленно подняли вой на всё стойбище. Истерика была в самом разгаре, когда невесть откуда вынырнул Дари. Румяный с мороза, мальчишка подхватил в охапку ревущую Ирму, сунул хвостатой девчушке в ладошку пару орехов и звонко, бодро поинтересовался:       — Чего орем? Голодные, небось?       И свершилось чудо — только что заходящиеся рыданиями дети замолчали и потянулись к улыбающемуся им чужаку.       — Голодные! — запищали, замяукали вразнобой. — Голодные! А ты нас накормишь?       Глаза у Дари были светло-карие, медовые и ласковые, обрамленные длинными, пушистыми черными ресницами. Эрих посмотрел в них и утонул на хрен. И понял — погиб. Совсем-совсем.       Пацанчик перехватил жующую орешки львиньку поудобней, сверкнул поверх запорошенной снегом детской макушки ровными белыми зубками и протянул ушедшему в глубокий ступор мужчине свободную руку.       — Идем? — предложил он. — Я вам там покушать принес. Свежее.       Эрих сжал тонкие холодные пальчики юноши и провалился окончательно, позволил увлечь себя в тепло родного жилища.       Здесь, у потрескивающего очага, семейство быстро поужинало вкусной ароматной мясной густой похлебкой. Дари помог уложить налопавшихся до отвала сомлевших детей, косился загадочно, потом присел рядом с взгруснувшим в предчувствии скорого расставания воином и проговорил очень тихо, алея скулами:       — Если хочешь, я останусь…       Поцелуй шатенчика пах недавно съеденным супом, мягкие, обветренные корочками губы доверчиво и нежно приоткрылись, впуская язык русого в глубину рта. И так же доверчиво и с готовностью мальчишка отдался выбранному им мужчине, прямо у медленно гаснущего пламени, в неверных пляшущих алых отблесках, в дымке тлеющих кизяков. Лишь однажды коротко вскрикнул в кулак от боли, закусывая костяшки, когда возбуждение бородача вторглось в тело, а потом стонал, в тот же кулак, невыносимо сладко, выгибаясь под ласками, забывшись в страсти, и лепетал на певучем, незнакомом языке нечто восторженное, умоляющее, неразборчивое и русому абсолютно понятное. Худющий, тонкокостный и легкий, узкий, невыносимо горячий внутри, родной до мельчайших черточки или жеста. Будто многие годы успели прожить вместе.       Воин и беглый раб любились долго, наслаждаясь существованием друг друга, каждым прикосновением, каждым поцелуем, и уснули, сплетясь конечностями, душами и сердцами.       Стали неразделимым целым за одну короткую ночь.       И не удивляйтесь понапрасну — просто у двоих оборвалось, наконец, черное, опустошающее одиночество.