Львиными тропами

      Марэк тренировался в стрельбе — привыкал к новому, подаренному пару дней назад Рэем луку. Выпускал одну за другой стрелы в подвешенный на вбитый в землю шест кожаный кочевничий щит, щурился недовольно — поднявшийся ветер сбивал прицел.       Гривастый парень не уставал восхищаться оружием: мощный и дальнобойный, круторогий, темного дерева, лук идеально лег в ладонь и радовал глаз красотой линий. Молодчинка Рей, настоящий мастер. Еще бы и лепешки так пек…       Рэй подошел сзади, неслышно ступая по мягкому снегу, — таяло, и вправду весна близко, — и некоторое время наблюдал, накручивая на палец выбившуюся из хвоста прядку волос. Молчал. Занятый львинен не заметил появления зрителя.       Наконец, Рею надоело ждать, и он кашлянул, привлекая внимание. Натягивающий в это мгновение тетиву кот дернулся и обернулся, а отпущенная им стрела свистнула мимо мишени и канула в темноту.       — Мазила, — фыркнул Рэй, впрочем, шутливо.       Марэк опустил лук и наставил ушки, рванулся было на встречу, но сдержал радость, притормозил.        — О-о-о, — сказал, — загуленочка вернулся. Ну, и как охота? Много наловил? И почему пешком?       Рей покачал хвостом и дернул уголком рта.       — Я коня не брал, — ответил он, — просто… захотелось побродить.       Кот несколько долгих мгновений рассматривал человека, оценил общую потрепанность и бледность, приметил насквозь промокшие сапоги, опухшие веки — и вздохнул.       — Так побродил бы еще? — предложил гривастый парень с плохо скрытым укором. — В доме от тебя все равно толку никакого — готовить отказываешься, стирка вторую седмицу стоит, воняет, даже подмести не можешь толком…       Рэй вздернулся, запылал по скулам злым румянцем, заметал очами зеленые молнии.       — Я — не младший муж, и не девка, чтобы веником махать, — возмутился юноша довольно громко, — я — воин!       Марэк мысленно взвыл:       «У-у-у, опять! Вот ведь… существо. Хоть кол ему на голове чеши»!       И вновь Марэк сумел обуздать копошащийся внутри гнев. Повесив ненужный лук к щиту, парень поманил друга сердца к себе. Обнял, мягко привлек, забираясь руками под распахнутую по теплой погоде куртку к разогретому сильному, желанному, бесшерстному телу, просочился пальцами под край свитера, защекотал, ощупывая напряженные крепкие мышцы; втянул в ноздри накатившую от юноши смесь запахов замши и вспотевшей за день кожи — и спросил, улыбаясь сверху в запрокинувшееся осунувшееся красивое родное лицо:       — Радость моя, ты передумал мириться? Ну, так топай дальше: степь — она большая…       Рэй, будто нехотя, ответил на поцелуй. Он ужасно соскучился по любимому, но по-прежнему не желал признавать свою неправоту.       — Пойдем, покормлю? — предложил львинен, оглаживая ерошащуюся пару по спине. — Ты ж голодный наверно, не завтракал даже?       И Рей расслабился и приник, зашмыгал простуженным носом.       — Прости, — жалко пробормотал он, утыкаясь разрисованной серо-бурыми разводами мордахой коту в плечо, — я… уберусь… и суп… сварю… честно…       Марэк лишь крепче сжал кольцо рук: кажется, понял, как решить проблему. И почему раньше не додумался, дело-то — проще выеденного яйца!       — Договор, — кивнул он, — а я постираю. А потом рыбы сходим вместе половим, если лёд не поплывет.       Рей робко улыбнулся в ответ.       — Народ тебя застебает, — неуверенно возразил юноша, — и так ржут, пальцами показывают… Может, Дари попросишь, а? Браслет какой-нибудь, пряжку ему дашь? Или льна кусок, на рубашонку?       Львинен осторожно отвел со лба упрямца мешающую отливающую медными проблесками прядку и таки психанул, захлестал по икрам кисточкой.       — Рэй, — выговорил строго, в попытке образумить любимого, — ты совесть в степи потерял или без нее родился? Здоровый вроде, крепкий парень, взрослый… У Дари каждый день стирки выше тшуми, с пятью-то детьми, ему только наших портков не хватает для полного счастья, а он такой мелкий и худенький. Надорвется пацаненок и помрет?       Рей вовсе не хотел смерти Дари, просто считал — воину позорно возиться с мокрым бельем.       — А в домашних хлопотах, — продолжил львинен, — нет ничего унизительного. Вспомни: пока не появился Дари, Эрих самолично обстирывал и обшивал всю семью. И еду готовил, и ковры чистил, пусть он — и трижды вождь… — Рэй собрался уже расфырчаться, но кот предостерегающе накрыл ладонью его приоткрывшийся в возмущении рот и закончил, — нет мужских или немужских работ, особенно когда стараешься для тех, кто тебе дорог, и без разницы, что у тебя на голове, девичья коса или воинский хвост. Я понятно объяснил?       Рэй густо налился краской и отвернулся.       — Понятно, — буркнул юноша.       Хвостатая гордая зараза все равно был не согласен, но в спор не полез. Чудо. Марэк победил.       — Кончай дуться и пошли ужинать, — велел он, закрепляя успех, — каша стынет.       Натоптавшийся за день Рей покорно поплелся следом, позволил завести себя в тепло жилища. Марэк ловко сдернул с возлюбленного куртку, толкнул к очагу, усадил и, опустившись на колени, стянул с него напитанные грязной водой сапоги, сжал в ладонях, приподнял на весу ледяные влажные ступни.       — Вонявки, — обозвал их нежно, топорща усы, — сейчас ноги парить будешь, Рэй, пока совсем не заболел.       Рей вытер нагло текущие сопли рукавом — и оглушительно чихнул.       — Ага, — согласился он, не пытаясь высвободить ног и прелестно, совсем не по-мужски смущаясь — даром что без косы, натуральный младший муж, приласканный старшим, — заодно помою. Они у меня… кхм… запрели…       Поборник чистоты Марэк одобрительно оскалился.       Млеющий, Рэй нравился парню гораздо больше, чем воюющий и машущий саблями. Эх, воин…       — Ты обещал мне кашу, — напомнил Рей сверху, запуская пальцы в гриву любимого и трепеща ресницами.       — Обещал, — подтвердил кот.       Он отпустил щиколотки вдруг ставшего очень уютным родного человека, не поднимаясь с колен, собрал с пола миску и ложку и навалил из стоящего на углях котелка вкусно пахнущего копченым салом и травками густого зернистого варева.       Протянул со словами: «приятного аппетита».       Пожелал — и вскочил.        — Сейчас воды принесу, — объяснил, — на ножки.       Установив горшок, — тяжелый, глиняный, толстостенный, — в огонь, львинен подложил несколько сухих кизяков и присел на коврик, наблюдал, как русый кушает. Пошевеливал ушками, мурлыкал едва слышно и озабоченно: Рэй ел вяло, сморкался, ковырялся в миске, выуживая шкварки, морщился, ворчал про сопливый нос и зудящее горло.       «Точно расхворается, бестолковина, — размышлял Марэк, топорща шерсть и пряча не желающие отогреваться светлокожие человеческие ступни между бедер, — хуже малого дитяти. Пятилетки вон чуть не босиком по снегу носятся, и ничего… Может, это от переживаний»?       Рей давился кашей…       Мэйра не спала, сновала иглой по ткани, скрестив на подушечке ноги, при неверном свете очажного пламени, полностью поглощенная какими-то своими думами. Роскошный хвост девушки спокойно лежал на ковре, ушки шевелились в такт движению пальцев, песочно-желтый мех золотился, будто присыпанный солнечной пылью, высокая упругая юная грудь под рубашкой поднималась и опускалась вместе с дыханием.       Львиня не отреагировала на присутствие чужака, мурлыкала тихонько. Из глубины ее жилища тянуло ароматом сухих трав, медом и свежесваренной горячей грибной похлебкой.       Марэк постоял у порога и пригласил себя сам. Просочился черной тенью, опустился рядышком и тронул красавицу за колено.       — Мэй, — позвал.       Шаманка испуганно охнула, отпрянула, роняя шитье. Узнала Марэка, фыркнула, опустилась обратно, сунула в рот проколотый указательный пальчик — и выговорила с укором, укладывая вздыбленную было шерсть:       — Ну ты… Опять подкрадываешься?       Кот виновато вздохнул и развел ушки в стороны.       Прекрасная лекарка рассмеялась, воркующе-обворожительно, звонко-переливчато, и вдруг попросила:       — Сделай так еще, пожалуйста!       — Как? — не понял Марэк.       Мэйра показала и белоклыко разулыбалась.       — Зачем? — удивился кот, теряясь. — Тебе что, нравится, как я шевелю ушами?       Шаманка засияла ну совсем ослепительно и кивнула.       — Ага, — подтвердила она с совершенно детской непосредственностью, — ты становишься просто прелесть.       И Марэк внезапно осознал, что хотел бы ее поцеловать. Прямо в этот очаровательный смеющийся рот, смешивая дыхание, ощутить вкус слюны и горячую влажность языка и десен.       Но он не шевельнулся, понимая — оттолкнет, гордая. А если даже и не оттолкнет, то что дальше? И вообще, парень сюда не за поцелуями пришел…       — Мэй, — грустно сказал кот, ероша гриву, — у Рэя жар. Мне бы твоей лечебной смеси, на отвар…       Шаманка вздрогнула и очнулась, отвела взгляд.       — Жа-а-ар, — протянула удивленно, — с чего вдруг?       Марэк замялся.        — Простыл он, — ответил, поразмыслив, правду — а перед кем выделываться, — по степи полдня шлялся, а все потекло, ну, и ноги промочил насквозь… А талая вода сама знаешь какая, ледяная, коварная…       Львиня поскребла когтиками между ушками и убрала клычки, заплясала хвостом. А потом посмотрела огромными замутившимися зрачками, промолвила, плывущим туманным прерывающимся низким голосом:       — Дурак ты, Мар. И возлюбленного сгубишь страстью своей. Не уезжай с ним никуда, он в городе, в каменном улье не выживет…       Холод пробрал опешившего львинена до костей, в животе засосало, да кровь вся от головы отхлынула — прямиком в пятки.       …А шаманка уже поднялась, пошатываясь, закопалась в коробе со снадобьями. Словно и не пророчествовала только что, не зрила еще не случившееся, но возможное.       — Мэй, — неуверенно окликнул девушку Марэк, — ты о чем? Какие еще ульи?       — А? — откликнулась львиня.       — Ты говорила про город и каменные ульи, — пояснил кот.       Ответом был недоумевающий взгляд, и он не стал настаивать, решил — причудилось ему с недосыпу. Принял в ладони мешочек с сухой лекарственной смесью цветов и травок, поблагодарил и поспешил домой, к Рэю.       Скорее, любимому плохо…