Львиными тропами

      Степные шаманы всегда держались особняком, не заключая союзов крови. Таков был обычай. Женщины, конечно, выбирали себе пару, и имели детей, но обрядов не проводили, никогда.       И мать Мэйры и Найра тоже в браке не состояла. Скажу более — никто в стойбище даже не знал наверняка, кто отец ее близняшек. Уехала красавица-львиня как-то на межплеменное торжище, а вернулась беременной. Девушку не осуждали, что под чужака легла — шаманские то дела, темные и загадочные. Когда народились котята, песочно-желтенькие и золотоглазые, одно время ходили слухи, что папаша — шаман горных, великолепный Вэйар, знаменитый на полмира своими всегда сбывающимися пророчествами, но быстро увяли, ничем не подтвержденные. Да и какая разница — бегают и бегают малыши, листики-цветочки собирают по полям…       Найр дара родителей, в отличие от сестры, не унаследовал, даже слабенького. Парень, разумеется, разбирался в травах, умел приготовить почти любую мазь или отвар, лечил раны и вправлял переломы, но невидимого не чуял и завес в будущее не приоткрывал. Он совершенно не завидовал Мэйре — не желал себе одинокого холостяцкого тшуми, уже и невесту приметил — голубоглазую рабыню, которую забрали у Шкур.       К этой самой невесте парень сейчас и направлялся, весь намытый-расфуфыренный: нес девушке дары любви — букетик первых весенних цветочков и вырученный по случаю отрез тонкого льна. Красавец собирался сделать избраннице предложение, и был абсолютно уверен — согласится. А что? Женихом он считался завидным: охотник и воин, лекарь, семью прокормит легко, плюс внешностью степные духи не обидели.       По дороге, весь из себя ухоженный, принаряженный, с заплетенной в мелкие косички гривой, — не путать с косами человечьих младших мужей, пожалуйста, — Найр на тропе почти столкнулся с Мэйрой и Марэком: львинен и львиня топали из стойбища гуськом с большими охапками невыделанных шкур. Вовремя углядев парочку, Найр спрятался за дерево и навострил любопытные уши.       Черный и шаманка ругались.       — …терзаешь понапрасну, — громко выговаривала девушка смущенно отворачивающемуся спутнику, — зачем с Шеркой у реки болтался? Она ж замужняя…       Кот заметал хвостом и возразил, перехватывая поудобней шкуры:       — Мэй, это вовсе не то, что ты подумала! Я Шеру случайно встретил, и корзину со стиркой помогал донести! Она ж беременная, ей тяжести таскать нельзя!       Шаманка притормозила и поглядела на ерошащегося львинена с удивлением.       — Верно, — выговорила, — беременная. А ты-то откуда узнал, там срок маленький совсем!       Марэк пожал широченными плечами.       — Догадался, — ответил он с улыбкой, — ну сама подумай, чего ради молодой львие по кустам рыгать?       Мэйра кивнула и разулыбалась.       — Смотри у меня, — вымолвила очень нежно, буквально промурлыкала.       Протянула руку и погладила снизу кота по скуле.       Черный поцеловал девичью ладошку и успокоил:       — Твои корзины, Мэй, я стану таскать в первую очередь!       Пораженный Найр замер в своей засаде, позабыв дышать. Ну и дела творятся по весне, однако: шаманка решила завести котят?       А ведь вполне возможно — девятнадцать лет девице, самый расцвет юности и красоты, и не брату ее судить — к невесте идущему… В праве шаманка, и пару выбрала себе — не подкопаешься, от кота такие детки получатся…       А то, что лично Найру черный не нравится — так это дело Найра. Не Найру под Марэком ножки раздвигать.       Дождавшись, когда кот и сестричка удалятся, парень выбрался обратно на тропу и рванул к стойбищу.              Дари с детьми сидели у очага. Шатенчик, примостившись позади Лики, расчесывал ее просохшие после мытья густые рыжие локоны, вниз-вверх гребнем, периодически приостанавливаясь и выбирая нечто из прядей. Сокрушался:       — …Теперь выводить замаешься… Не обриваться же нам всем на лысо?       Увидел вошедшего Эриха и горестно воскликнул, с колен:       — Эр, у нас вши!       Бородач кисло скривился. Мужчина изрядно принял на грудь с друзьями, и был сильно нетрезв. Ему было не до вшей.       — Дар, — прокаркал загулявший муж осипшим горлом, — кончай орать и налей мне выпить. Я знаю, у тебя есть!       Дари отложил гребешок и нахмурился.       — Эр, — уронил с укором, — ты напился…       Хромой вождь подковылял и навис сверху. Дети испуганно порскнули в стороны, а шатенчик не стал убегать, остался. Напрасно…       — Тебя не спрашивали, — рыкнул Эрих, сгребая замершего с широко распахнутыми глазами паренька за основание косы и грубо вздергивая на ноги. Бедняжка лишь всхлипнул, тряпкой болтаясь в сильных мужских руках.       — Эри, — пролепетал он, — Эри, не надо…       Бородач встряхнул младшего мужа и отпустил.       — Вякнешь еще хоть слово, — пообещал грозно, — изувечу.       Шатенчик шарахнулся прочь, но споткнулся и кувыркнулся на пол. Эрих дал парнишке пинка и сплюнул.       — Пшел вон, — сказал, пошатываясь, — достали.       Маленькие детские ладошки ударили разбуянившегося мужчину в живот, отталкивая, и семилетняя девчушка вклинилась между отцом и его копошащейся по войлокам парой.       — Папа! — громко, возмущенно прокричала Лика. — Ты чего творишь! Это же Дари!       Упившийся вождь сфокусировал на малявке разбегающиеся зрачки.       — И что? — тупо спросил он, шевеля бровями.       Девочка решительно вздернула подбородочек и уперла кулачки в бочки.       — А то, — ответила твердо, — не смей его бить. Я не разрешаю. И попробуй меня только ударь — право женщины.       …Шатенчик напрягся, колотясь всем телом, бледнее снега, дрожа губами, готовый сорваться на защиту малышки…       Эрих поразмыслил и кивнул.       — Право женщины. Признаю.       Он поднял руку к дымовому отверстию, вновь пошатнулся и провозгласил, повторяя известный любому степняку с пеленок закон:       — Обидевший понапрасну в семье дарительницу жизни недостоин называться мужчиной и воином! Вот! Я помню!       И сдулся. Передернул плечами, выпустил из легких воздух, глянул спокойно и умиротворенно.       — Лика, доченька, — вымолвил глухо, — ты — истинная женщина. Завидую твоему будущему мужу…       А потом мужчина присел на корточки рядом с так и не вставшим Дари и очень нежно погладил его по щеке:       — Прости, радость моего сердца, — сказал, — я… я сделал тебе больно. Обещаю — такого больше не повторится.       Парнишка отстранился. В его медовых очах полыхал пожар.       — Обидевший понапрасну в семье пекущего хлеб, — проговорил он срывающимся звенящим непролитыми слезами голосом, вспоминая еще один непреложный закон кочевников, — тоже недостоин называться мужчиной и воином!       Эрих виновато склонил воинский хвост:       — Признаю за тобой это право и каюсь. У тебя получаются отличные лепешки, пышные и вкусные, радость моего сердца…       Он поразмыслил и спросил:       — Ты очень сильно обиделся на меня, охотника, регулярно приносящего в семью мясо и муку, за несправедливо учиненные побои, мой младший муж? Мне стоит уйти и вернуться попозже, с искупительным подарком?       Прекративший трястись Дари блеснул зубками и сел ровно — понял, гроза миновала, расслабился. Паренек успел неплохо ознакомиться с местным сводом правил поведения в семье за проведенную в стойбище зиму, и не забыл третьего свято соблюдаемого закона кочевников — воин и мужчина, близкие которого не голодают, имеет право быть прощен за не понесший тяжелых последствий проступок, ежели докажет силу своего раскаяния, желательно подкрепив слова красивым и полезным подношением. Пинок, конечно, штука обидная, но — не убил и не покалечил, а синяк после него продержится не дольше седмицы. Потому инцидент надо считать исчерпанным.       Юноша несколько мгновений потрепетал ресницами, и взглянул на мужа прямо и открыто.       — Я приму от тебя искупительный подарок, воин и охотник, — торжественно огласил он собственное решение, как и полагалось в подобных случаях, — на благо семьи. Иди и возвращайся. А я пока поставлю новое тесто, скрепить наш союз.       Эрих встал и вышел.       Дар смахнул сумевшую прорваться слезинку и тоже встал.       — Лика, Ирма, девочки мои, — позвал он, — несите воду! Будем лепешки месить!       Засыпая просяную муку в горшок, парнишка улыбался, немного грустно и одновременно — предвкушающе: интересно, удастся ли Эриху выклянчить у Мэйры тот самый бронзовый браслет с синими камушками, который так нравился Дари.       Эрих сумел, и был награжден поцелуем и большим духманным ломтем свежего хлеба и не меньшим куском истекающего соком жаркого.       В тшуми восстановился мир.       Ура степнякам, с их суровой полной лишений жизнью, не с облаков они свои законы придумали, все-таки. А вы сразу — развод, развод…