Львиными тропами

      Рэй ездил верхом, как дух степей. А Марэк боялся лошадей едва ли не до смерти. И это была огромная проблема, потому что вредный и несдержанный русый не уставал застебывать друга сердца. В конце концов гордому коту надоело терпеть подколки, и он во что бы то ни-стало решил заделаться наездником, стать достойным любимого во всех отношениях.       Разумеется, с возникшей проблемой парень обратился к Мэйре, не менее прирожденной наезднице, чем Хорэй, и Мэйра вошла в положение бедолаги, ответила согласием.       …И вот, в одно замечательное утро, когда Рэй болтался по успевшей просохнуть и зазеленеть степи на охоте, — нет-нет, не подумайте плохо, ребята не поссорились, просто болтался, — в то самое весеннее утро, просяная лепешка, когда ярко светило солнышко и пели птички… Золотоглазая явилась к тшуми кота, ведя под уздцы двух великолепных степных коней, и испортила все настроение.       — Привет, — ослепительно улыбнулась она с седла, — готов учиться?       Марэк вздыбил шерсть и долго с ужасом взирал на выбранную для него лошадь. Смирная буланая кобыла казалась ему чудовищем.       — Как ее зовут? — спросил он — не из любопытства, просто чтобы потянуть время.       Львиня фыркнула и показала на конский круп.       — Мар, — попросила девушка, — она тебя не съест, правда.       Кот вздохнул и, смирившись с неизбежностью, прижал ушки и полез в седло. Он просто умирал от страха.       Оказавшись на широкой лошадиной спине, Марэк вжал голову в плечи и застыл. Его обычно отважное сердце отчаянно колотилось о ребра.       Мэйра передала близкому к обмороку парню поводья.       — Сядь прямо! — велела она строго. — Чего скукожился? Слегка сожми бока лошади коленями. Теперь тронь эту скотину пятками и скажи — пошла!       Марэк сделал, как посоветовали, и послушная кобыла зашагала вперед. Кот охнул и зажмурился.       — Ура, — сказал он сам себе, обреченно, — я еду.       Когда красавец немного освоился в седле, шаманка начала учить его управлять лошадью. Черный продолжал бояться и делал ошибку за ошибкой, и, в конце концов, терпеливая кобыла вышла из равновесия, взбрыкнула и отправила незадачливого наездника в ближайшие кусты.       — Бывает, — утешила Мэйра, помогая парню выбраться из зарослей и одну за другой вынимая из его шкуры колючки.       На сегодня урок посчитали законченным, и Марэк вздохнул с облегчением. Его страх перед лошадьми не уменьшился ни на чуть.       А на следующее утро ненавистная кобыла опять ржала около тшуми! И снова бедный, трясущийся львинен водрузился на ее спину, уговаривая себя: ради Рэя, ради Рэя! На этот раз кобыла терпела несколько дольше и вместо кустов скинула его в реку.       Мэйра, противная бесчувственная зараза, ей легко веселиться, кочевнице, очень смеялась, и Марэк расстроился. И окончательно дал себе зарок во что бы то ни стало научиться ездить верхом. Парень выбрался из воды и как был, мокрый и злой, полез обратно в седло. Похоже, кобыла почуяла его решимость — в этот день она больше не взбрыкивала и вела себя на удивление смирно.       И — дело резко пошло на лад. Через седмицу Марэк уже вполне прилично ездил верхом. Он перестал бояться и больше не кувыркался на землю по поводу и без. Парень даже полюбил верховые неспешные прогулки по степи. Особенно юноше нравилось, когда рядом, стремя в стремя, скакал на своем вороном жеребце Хорэй. Правда, уезжали парни обычно недалеко — до ближайшей рощицы. Там, в тени берез, кот и русый подолгу валялись, бездельничая и нежничая, безгранично счастливые, купаясь в запахах проснувшейся земли.       За труды Мэйра получила от Марэка подарок — тонкого льна рубашку, расшитую по вороту, рукавам и подолу изящной вышивкой — цветущим плющом, и сплетенный из ярких ремешков поясок. Обе вещи рукастый львинен сделал сам.       Кочевники раскинули становище по степи без особого порядка и системы. Центром стойбища вышло тшуми холостяков, вместительное сооружение из натянутых на шесты шкур. Спешить было некуда — вон сколько травы вокруг, скоту жевать не пережевать. Женщины разводили костры на свежем воздухе, жарили мясо и пекли лепешки из остатков муки, молодежь носилась по полям, резвились, играя в догонялки, дети.       Найр и его невеста хлопотали возле огня. Голубоглазая шила детские одежонки, сын и брат шаманки варил мазь от ожогов. В соседнем тшуми беспрерывно орал младенец. Его крик мешал общаться. В конце концов львинен не выдержал, остановил пробегавшего мимо мелкого человечьего пацаненка и что-то шепнул ему на ухо. Ребятёнок кивнул.       — Сейчас! — пискнул он. Через пол лучины из тшуми явилась молоденькая львия, с младенцем на руках. Мать выглядела озабоченной и невыспавшейся. Найр, хмурясь, принял у нее крохотное заходящееся криком тельце.       — Почему, если твоя малышка все время плачет, ты до сих пор не показала ее мне? — спросил лекарь, прижимая ушки.       Пушистая мамашка недовольно встопорщила усы.       — Дети все время плачут, — заявила красотка, — а тебе платить надо.       Найр зарычал на дуру и осторожно развернул пеленки: львинька как львинька, крепкая и здоровая. Даже красивая! Тогда почему воет, будто ее режут?.. А потом парень заметил вокруг крохотного пальчика на крохотной ножке обмотанный волосок. Легкое движение ножа… Малышка мгновенно замолчала и уставилась большими зелеными глазами.       — Вот и все дела, — удовлетворенно мурлыкнул Найр себе под нос и велел львие, — забирай дочку, и ничего мне от тебя, Кеша, не нужно. Доиграешься до беды с жадностью своей.       Львия удивленно вздернула ушки и подхватила дочь в объятия.       — Волосок? — пораженно мявкнула она.       Найр кивнул, с достоинством:       — У малышей такое бывает. Знай на будущее.       Львия мявкнула еще раз — просто так, от избытка эмоций, и исчезла.       — Идиотка, — прошипел ей в след молодой лекарь. Парень злился.       Голубоглазая подошла и обняла сзади.       — Не ругай ее, — попросила девушка, — пожалуйста.       Найр продолжал тихонько рычать.       — Ты не понимаешь, Ирис, мой цветок, — вздохнул парень, обнимая невесту в ответ и усаживая рядом с собой, — но обязательно поймешь после, когда мы начнем жить вместе.       Ирис наставила ушки.       — Что пойму? — спросила она.       Молодой лекарь погладил девушку по щечке.       — Такие мамаши, как Кеша, — охотно пояснил он, — опасны для собственных детей. Если бы ты знала, радость моего сердца, скольких малышей они губят промедлением…       Голубоглазая округлила очи и муркнула.       — Счастье быть лекарем очень нелегкое, любимый, — проговорила девушка, — я знаю, мой дед умел лечить. И… — она коротко вздохнула, — и часто не брал с пациентов даже обломка лепешки. К нему многие несли свою беду, и он помогал всем, и богатым, и бедным…       Найр оживился и обнял невесту еще крепче.       — То есть ты не рассердишься, если я вдруг стану лечить кого-нибудь бесплатно? — уточнил юноша на всякий случай.       Ирис кивнула:       — Не рассержусь. Более того, поддержу и помогу, если действительно нужно.       И влюбленные засияли друг другу улыбками.       — Смотри, — вдруг вскинулась львиня, утыкая пальчик в степь, указывая на мчащихся всадников, — Хорэй со своим котом несутся! — и, без перерыва, загадочным шепотом, — а ты в курсе, что черный и Мэйра втихушку встречаются? Я их у реки недавно видела, они так целовались…       Найр зашипел и закрыл юной сплетнице ротик ладонью.       — Не надо, Ирис, — попросил парень, — это же мелочь, и временно. Шаманке просто пришла пора обзавестись малышами.       — Ага, — хмыкнула голубоглазая, — просто, мелочь и временно. И Хорэй, когда узнает, безусловно просто и ненадолго очень мелко обрадуется. Как бы не убил обоих, в радости, он же ревнивец — жуть!       Она замолчала, толчком, вывернулась из обнимающих стан теплых покрытым светлым мехом рук и убежала. Женщина, понимала чутким сердечком то, чего мужчине недоступно — в любви нет просто мелочей, и тяжко будет гордому русому принять наличие у своей пары выводка детей, пусть даже и от шаманки, не вступающей в союзы крови…