Львиными тропами

      Эрих блаженствовал — в его тшуми царили мир и покой, а в стаде пошел немалый приплод — коровки, козочки и симпатичные жеребятки радовали крепостью и отменным аппетитом. А что еще нужно кочевнику для счастья? Жену помоложе, да с мозгами, ну, и детишек, разумеется… Вместо жены у хромого вокруг очага хлопотал лапочка Дари, — разумник дальше некуда, на десятерых вождей хватит с избытком, — устраивавший бородача во всех отношениях, а новых детишек мужчина не хотел, этих бы прокормить.       Единственным облачком, что пока омрачало семейное счастье, было то, что мужчина и юноша в стойбище покамест считались полюбовниками. И Эрих решил исправить недоразумение.       — Дари, моя дарованная мне добрыми духами радость сердца, — предложил он как-то поздним вечером, нежа любимого в объятиях после бурного, продолжительного, наполненного бесконечной лаской и жаром чувств соития, — а давай сыграем свадьбу. Хочешь?       Шатенчик просиял в ответ лучезарной улыбкой и лишь сильнее прильнул к своему воину. Он, безусловно, не возражал.       И Эрих с Дари начали готовиться к свадьбе.       На все хлопоты у них ушла седмица.       Разумеется, перед свадьбой брачующимся полагался мальчишник, но бородач идти на него отказался, мотивировав возрастом и разболевшимся бедром. Попросил будущего супруга:       — Гуляй один, радость моего сердца, ощути себя свободным, — и предупредил шутливо-угрожающе, — но смотри мне, узнаю, что с кем-нибудь прилег, убью.       Шатенчик в ответ лишь сверкнул белозубой улыбкой: безоглядно влюбленный в русого мужчину, мальчишка был абсолютно уверен в собственной верности. Растаявший от поцелуя Эрих порылся в карманах и извлек на свет расшитую бисером налобную повязку.       — Вот, — сказал он, — мой тебе свадебный подарок.       Неизбалованный жизненными щедротами Дари принял украшение с восхищенным вздохом, немедленно надел и стал еще краше. Завис, любуясь на себя в зеркальце: юный, яркий, свежий, кусал пунцовые мягкие губы… Сплошной соблазн, а не мальчишка. Схватить, разоблачить, утащить в спальник и не выпускать…       — Исчезай, — потребовал бородач, с трудом сдержав порыв, — пока я не передумал.       Дари вспыхнул, взмахнул ресницами и умчался к ожидающим под стенами тшуми друзьям, лишь коса в воздухе метнула.       А Эрих остался вздыхать. Грустил воин недолго — полог тшуми откинулся, и внутрь ввалились, с большущими глиняными кувшинами в руках, двое — человек и львин, оба — безусловные вожди и воины, давние друзья детства и соратники по битвам.       — Чего валяешься? — поинтересовался мохнатый вождь, встряхивая заплетенной в косички гривой. — Твой-то утек, бражку с пацанами пьет, вкусно закусывает… Зачем с ним не пошел, в грех вводишь пацана?       Бородач пожал мощными плечами.       — На вшивость проверяю, — недовольно отбрехнулся он.       — Ага, — понятливо кивнул львин и осклабился. Пол лучины назад бравый воин наткнулся на подвыпившую молодежную компанию во главе с медовоглазым и попытался зажать красотулину, ущипнул было за крепкую ягодичку, но мощно получил от прелести по рукам и по мордам и немедленно отстал.       — Эрих, — сказал второй воин, — мы браги принесли. Давай выпьем за твоего Дари…       Дари почти не помнил, что делал в ночь мальчишника — в памяти смутно запечатлелись пляски с воплями и криками, лыбящиеся лица друзей и подруг, прыжки через костер и погоня за лошадью. Еще — распевающий похабные песни неизвестно когда появившийся Эрих, лапающий за все места сразу и беспрерывно лезущий с поцелуями, а потом, вдруг — колышащееся пламя очага, руки и губы по обнаженному телу, — одежда куда-то подевалась, — жаркий шепот любимого в ухо: «мой»; и его заполняющая до отказа, посылающая изнутри волны бесконечного наслаждения горячая плоть…       А поздним утром бедного, похмельного, утраханного до состояния полнейшего нестояния и немычания шатенчика вытащили из постели, куда-то проволокли, раскачали за руки-ноги и кинули в реку. Ужасно холодную, между прочим, бурную, и толком не проснувшийся и не умеющий плавать парнишка глотнул воды и едва не утонул, но был спасен вовремя подхватившимся Марэком.       Так начался день его свадьбы.       К полудню Дари протрезвел настолько, что начал воспринимать окружающее. Искупав в реке, друзья отдали его Мэйре для завершения туалета. Шаманка, напевая, не спеша облачила юношу в новую одежду: синюю льняную вышитую рубашку, и замшевые штаны с бахромой, расчесала и заплела в косу его отросшие за зиму густые волосы, перевив их красной шелковой лентой. На шею парнишке она нацепила ожерелье из серебряных монеток, голову обхватила вчерашним подарком хромого — бисерной повязкой, пустив от нее по вискам длинные тяжелые серебряные монисты-серьги, а обе руки по запястьям заковала в широкие чеканные браслеты, украсила тоненькую талию брачующегося широким поясом, — опять монетки, просяная лепешка, — и Дари почувствовал себя наложником из гарема богача. Особенно шатенчика раздражали звенящая побрякушка на груди и серьги, но — так было надо, и он стерпел…       Покончив с украшениями, львиня силой впихнула в жениха плотный завтрак и заставила выпить кружку непонятного горького травяного отвара. Отвар снял головную боль и прочистил мозги.       А потом Дари повели сдаваться. Юноша молчал и жмурился на солнышко — он боялся, сам не понимая чего.       Свадебный обряд проводился под открытым небом. Эрих — принаряженный, с тщательно расчесанной бородой и в новой одежде, уже ждал у костра. Увидав преображенного шатенчика в монетках и лентах, мужчина округлил глаза в немом восхищении — юноша сейчас был ослепительно, просто до неприличия красив! Марэк, протестуя всей душой против жуткого степного обычая, подхватил совершенно потерявшегося и до сих пор похмельного товарища по рабству под локоть и швырнул к ногам смущающегося вождя.       — Забирай, — велел он мужчине, — пусть тебе сапоги чистит и лепешки печет. А ты его пори по надобности, — и протянул плеть.       Бородач принял орудие наказания, сцепил зубы, и — сломал плеть о колено, вопреки порядку.       — Обойдусь как-нибудь, — буркнул он, мрачнея, — и окликнул замершую рядом потрясенную Мэйру, — Мэй, девочка, — сказал мягко, — пляши уже… Где твой бубен?       Шаманка вздрогнула, очнулась и вскинула руки, повела круг смешения крови. Девушка танцевала долго, говорила нараспев нужные слова, кидая в пылающий огонь известные лишь шаманам травки, призывая добрых духов осветить союз сердец… Закончив, вынула из привешенных к поясу деревянных ножен ритуальный древний, доставшийся от матери кинжальчик, велела дрожащим под ее взглядам мужчине и юноше:       — Протяните левые руки.       Миг, и острый клинок махом перечеркнул два запястья — широкое-крепкое и тонкое-нежнокожее:       — Прижмите ранку к ранке, — приказала шаманка и сама притянула руки, соединила, стряхнула капли смешавшейся крови на угли, и объявила:       — Все. Старший муж, поцелуй уже младшего, он сейчас у тебя в обморок хлопнется.       Обряд был закончен.       Эрих сграбастал бледно-зеленого Дари в охапку и страстно поцеловал в приоткрывшиеся в испуганном возгласе распухшие искусанные в мясо губы. Он чувствовал себя счастливым донельзя в это мгновение. Вот только дурацкое ожерелье на шее мальчика бесило своим звоном. Решившись, новоиспеченный старший муж вознамерился было содрать его и сунуть в карман, но шатенчик не позволил.       — Оставь, — попросил он, оживая и розовея скулами, — не ты подарил, не тебе и снимать…       Рассмеялся музыкально, стянул монисты и ссыпал в подставленную бородачом горсть.       — Противные звенюшки, — шепнул, накрывая сверху своими ладошками и сжимая сильные мужские пальцы в кулак, — надоели жутко.       …А потом был большой свадебный пир с танцами и песнями, много-много еды и браги, и хмельного сквашенного кобыльего молока. И все опять упились. Дар и Эрих сидели в окружении детей и целовались на радость друзьям и соплеменникам. Оба просто умирали от счастья.       Когда стемнело, новобрачных отпустили восвояси. Мужчина и юноша уползли в свой тшуми, упали, не раздеваясь, поверх одеял и провалились в крепчайший сон. Они вымотались до последнего предела.       Дальнейшая гульба шла уже без новобрачных.              Найр и Намар сидели в обнимку у костра и пели песню. Душевно так пели, громко и совсем нетрезво. Потому что у бородача и его шатенчика была свадьба, а на свадьбах пьют хмельные напитки. Рядом на одеяле, тоже в обнимку, валялись гордые уцелованные друг другом Рэй и Марэк и никак не могли решить, спят они или тоже поют. По сравнению с обоими полюбовниками Найр и Намар были почти что трезвые.       Около парней притулился стонущий Шершень — львинена мучала не прекращающаяся в голове круговерть.       — Почему ты не поешь? — спросил парня Намар. — Тебе не нравится песня?       Шершень помотал растрепанной гривой и застонал громче.       — Меня крутит, — пролепетал перепивший юный воин и охотник.       Намар протянул приятелю кружку. Тот покорно отхлебнул и рухнул обратно на одеяло.       — Не наливай Шершню больше, — попросил друга Найр изрядно заплетающимся языком, — видишь, ему худо… Налей лучше мне — мне хорошо!       Намар согласно кивнул и сунул весь кувшин.       — Так пей, — посоветовал он, — наливать лениво.       Потом молодые воины вспомнили про недопетую песню и продолжили прямо с середины куплета. Песня была длинная и заковыристая, и оба скоро в ней запутались.       — По-моему, вы этот куплет в третий раз воете! — вякнул с одеяла разбуженный их воплями Марэк.       Найр и Намар пожали плечами — они и сами не знали.       Очень нетрезвый львинен повозился и уселся. Отобрав у Намара кружку, он допил, что в ней осталось, и развел ушки в стороны.       — Давайте все сначала! — предложил кот.       Но парни уже были сыты пением по горло.       — Надоело, — заявил Намар, — пошли лучше прогуляемся малость.       — Идите, — разрешил им львинен, укладываясь на плечо к так и не проснувшемуся русому и закрывая глаза, — только, чур, не потеряйтесь…       Намар и Найр кое-как поднялись и, цепляясь друг за друга, потопали в степь. Молодых воинов изрядно шатало.       Вы когда-нибудь гуляли ночью по степи? Да еще и после бутылки водки? И не надо! Ничего там нету интересного, только ямки, кочки и заросшие колючками овраги. В чем нетрезвые юноши очень быстро и убедились. После нескольких головоломных падений оба разочаровались в подобном времяпровождении и повернули обратно в стойбище.       Молодые воины были настолько пьяны, что заблудились между палаток и не смогли отыскать «своего» костра. Покрутившись туда-сюда, они наткнулись на другой костер — и остались. Здесь тоже оказалось весело.       Парни выпили за встречу, и их вновь потянуло на песни.       Потом Найру надоело, львинен оставил Намара допевать и побрел к Ирис. А Ирис его прогнала, да еще и обругала, зачем упился. А отвергнутый любимой девушкой молодой воин никуда не ушел — растянулся на пороге тшуми и отрубился. Нагулялся уже…              Спящий у костра воин был очень красив. Он лежал на боку, по-детски подсунув сложенные ладони под щеку; длинные ресницы чуть подрагивали, в густых рыжеватых волосах запутался сухой лист. От юноши за сотню локтей разило брагой, и он был пьян в дрова. Но Алия тоже выпила сегодня немало и не чувствовала запаха. Она подошла, шатаясь, и долго смотрела на спящего красавца. Ее сердце билось часто-часто.       Решившись, девушка присела рядом и, едва касаясь, провела кончиками пальцев по обнаженному животу юноши. Тот застонал и перевернулся на спину. Его яркие припухшие губы чуть приоткрылись, произнося чье-то имя… Алия вздохнула и поцеловала спящего прямо в эти зовущие губы.       — Рэй, — прошептала девушка.       Молодой воин обвил руками тонкий девичий стан и ответил на поцелуй. А потом вдруг открыл свои чудесные зеленые глазищи и в изумлении уставился на обнимающую его красавицу, бывшую невесту.       — Алия! — воскликнул. — Ты чего делаешь?       Раскосая пьяно рассмеялась и снова припала губами к его губам, но русый отстранился.       — Не надо! — попросил он почти жалобно. — Я не хочу!       Вот только Алия не поверила и лишь крепче обхватила его за шею. Рэй вяло сопротивлялся. В конце концов девушка победила.       — Люблю тебя, Рэй, — страстно шептала она, избавляя себя и своего избранника от одежды, — люблю… Мой…       Небольшие крепкие юные груди идеально легли в теплые ладони русого, и он сладко выдохнул, подаваясь бедрами на встречу принимающему, текущему соками девственному лону, направляемый недрогнувшей девичьей рукой, пробивая хрупкую преграду тонкой, закрывающей вход плёнки. Алия вскрикнула и опустилась до конца. Девушка с радостью пропустила через себя волну неизбежной, женской боли, и повела жаркий танец любви, сама.       Вернувшийся с кувшином воды на предплечье Марэк постоял, понаблюдал за сплетшейся телами парой — и удалился незамеченным. Кот ушел искать Мэйру — решился и готов был уничтожить до сих пор разделявшее их расстояние.       Утро черный львинен и песочная львиня встретили в одном спальнике. Изящная головка обнаженной шаманки уютно покоилась на мохнатой груди бывшего раба, пальчики поскребывали коготками вокруг соска, перебирали шелковистый густой мех — ибо золотоглазая тоже преизрядно выпила на свадьбе и любила. Любила Марэка, и не смогла, да и не пожелала сказать дорогому ее сердечку парню «нет».