Львиными тропами

      Дари метался в жару и бреду, никого не узнающий, лепечущий что-то на неизвестном кочевникам певучем языке — у него было воспаление легких. Рэй и Эрих по очереди дежурили возле больного, обтирали его худенькое тело влажными тряпочками, вливали силой, мелкими глоточками, сваренный Найром целебный отвар. Ни Мэйра, ни Марэк в тшуми хромого пока не появлялись: по слухам, парочка убыла на лодке вниз по реке, собирать для шаманки редкие травки.       …А шатенчик уходил мучительно, истаивал на одеялах. Ни русый юный воин, ни гривастый лекарь, ни тем более бородатый вождь не знали, чем ему, бедняжке, помочь, как удержать ускользающую между пальцев жизнь.       — Ширен… — выстанывал раз за разом парнишка, жалобно, умоляюще, раздирая ногтями горло, задыхаясь, — ширен… эрни хе эссие, сииии… Ширен…       И еще много чего столь же непонятного, почему-то рвущего душу. Но именно эта фраза, с некоторыми изменениями, повторялась чаще всего. Когда Дари начинало колотить в ознобе, Эрих обычно ложился рядом, прижимал младшего мужа к себе, согревал собственным теплом, и шатенчик успокаивался, затихал, прилеплялся к любимому мужчине, обвивал его руками и шептал обметанными корками лихорадки сухими губами:       — Эр… Мие лебвэ…       Даже в таком состоянии признавался в чувствах.       Вероятнее всего, именно хромой его в страну духов и не пустил: к концу второй седмицы Дари ночью вдруг стало лучше, он перестал биться, пропотел насквозь и крепко уснул, выпив большую кружку настоенного на липе чая, чтобы проснуться поутру ужасно слабеньким, но без жара и в сознании.       Эриха в этот радостный момент в тшуми не было, ушел с ребятишками стирать на речку, оставив за старшего Рэя. Русый возился у очага, стряпал уху, когда Дар его окликнул.       Юный воин отложил недорезанные овощи и склонился над пацаненком, ставшим ему за время болезни родным. Шатенчик смотрел огромными, обведенными синевой очами.       — Привет, — прошелестел он, — а где все?       Рэй подхватил чужого младшего мужа на руки и поцеловал, смутившегося, в бледненькую запавшую щечку.       — Здравствуй, — сказал.       Дари отстранился — коса русого никуда не исчезла.       — Так безоглядно его любишь, — понимающе вздохнул бывший раб, — глупый твой кот…       Он прикрыл глаза, порозовел мордашечкой и вымолвил, очень тихо, но Рэй все равно услышал:       — Молодец. За избранника сердца нужно бороться. Не отступайся, друг.       Рэй стянул с передумавшего умирать пацаненка мокрую рубашонку, обмыл его, и переодел в чистое, улыбаясь, смахивал текущие предательские слёзы. Потом, надумав нечто, поинтересовался:       — Дар, что значит «ширен эрни хе эссие сии»?       Бывший раб подорвался, белея, запульсировал на встречу зрачками.       — Что? — почти простонал он, меняясь в лице.       — Ширен эрни хе эссие сии, — повторил русый воин, — ты все время в бреду говорил.       Дари прикрыл глаза и надолго замолчал, отвернувшись, кусал растрескавшиеся губы, его тощенькая пугающая стиральной доской ребер грудь бурно вздымалась и опускалась.       — Я не стану тебе это переводить, — наконец заявил он дрожащим от едва сдерживаемой боли голоском, гордо выпячивая подбородочек, — у меня есть право на свои тайны. А ты… Иди. Иди к Алие. Она ж заждалась, наверно…       Рэй укрыл названного братишку одеялом и приласкал по плечику ладонью, жестом моля о прощении.       — Я не хотел обижать тебя, — вздохнул он.       И послушался, отправился искать невесту.       Дари после его ухода еще долго лежал, глядя в никуда, безжалостно ел губы и беззвучно, горько плакал — его терзали острыми когтями воспоминания прошлого — а потом, измученный и обессиленный, провалился в глубокий исцеляющий сон без сновидений.              Вечером русый вернулся. Он сиял: нес Дари подарки — кулечек сваренных в меду лесных орехов и выточенный из кости неведомого морского зверя, украшенный причудливым орнаментом гребень.       Возле тшуми обремененный косой младшего воин встретил Лику и Маваша — дети, высунув в напряжении язычки, совместными усилиями перли с речки ведро воды. Завидев идущего парня, малыши остановились и дружно замахали ручонками, обрадовались.       Рэй отсыпал ребятишкам по горсточке лакомства, и тут Лика вдруг сказала, краснея:       — У Дари Марэк сидит. Ты бы не ходил, а?       Мда. Неожиданность.       Сердце русого подпрыгнуло куда-то высоко в горло, и сорвалось в бешеный галоп. Ох, как же он хотел увидеть кота… Просто приблизиться, заглянуть в родное покрытое короткой шелковой шерсткой высокоскулое лицо, вдохнуть теплый живой запах сена и парного молока… Чувствуя, как подгибаются коленки, несчастный влюбленный юноша кивнул детям, развернулся, и направился уже было домой, но в последний миг передумал и вернулся. Стараясь ступать бесшумно, он приблизился к незакрытому по теплой погоде входу в жилище Эриха, спрятался за отворотом откинутой кожаной двери и затих, прислушался, терзая себя за перекинутую через плечо косу.       Марэк и Дари беседовали негромко, но русому с его места удалось разобрать почти каждое произнесенное слово.       — …У нас будет ребенок, Дари, а может, и несколько, — невесело говорил кот, — я очень хочу детей, правда…       — Ты не любишь Мэйру, — возразил ему в ответ Дар и закашлялся.       Марэк вздохнул — пронзительно и с отчаянием.       — Не люблю-люблю, тоже мне событие, просяная лепешка, — мявкнул он довольно резко, — Я буду хорошим отцом, — грустно-грустно продолжал львинен, — и постараюсь сделать наших малышей счастливыми. Со мной им не придется мучиться и голодать!       Дари повозился и опять кашлянул.       — А Рэй? — спросил он напористо.       Марэк развздыхался так, что у бедного русого в его убежище душа облилась кровью.       — Нету больше Рэя, — ответил кот, и клацнул зубами, — все у нас с ним закончилось и никогда не возвратится. Так нужно — не мне, ему.       В голосе гривастого юноши прозвучало такое страдание, что Рэя пробил озноб и перед глазами поплыли темные круги. Дабы не грохнутся в обморок, парнишка вынуждено дернул себя за косу — боль привела в чувство.       — Ты же до сих пор его любишь! — ахнул между тем в тшуми шатенчик.       Кот некоторое время молчал, фыркал, и заговорил вновь. И от его признания Рэю захотелось умереть на месте.       — Я никого в жизни никогда так не любил, — сказал Марэк жарко и страстно, задыхаясь, — даже самого себя. А в тот день, когда Рэй меня сбил в сугроб… Я смотрел на него, лежащего, растрепанного… и… Все. Мир перевернулся.       И он — заплакал! Рэй готов был поклясться чем угодно, что слышал, как кот всхлипывает!       — Ты, — прошептал львинен, обращаясь к притихшему Дари, и давясь собственным горем, — не понимаешь! Я не могу быть с Хорэем!       Нет, Дари не понимал, не желал понимать.       — Но почему? — спросил младший муж хромого вождя, тоже всхлипывая. — Ты ж его любишь, и он тебя любит! Он косу ради тебя заплел!       И тогда кот утратил выдержку и взбесился. В тшуми грохнуло, будто что—то упало и разбилось.       — Уууу! — взвыл гривастый парень, в полный голос, выплескивая в крике всю накопившуюся душевную муку.— Ну что тут непонятного, ты, гаремная бестолочь? Да, я люблю Рэя, так люблю, что жизнь за него готов отдать! Да, он заплел косу! Но у нас нет будущего, с его косой или без нее, лишь одиночество и смерть! Со мной Рэй никогда не станет счастливым! Ему надо жениться на Алие, завести детей! А что дам ему я? Только постель!       Дари протестующе вякнул и оборвал излияния друга.       — Не ори, — более чем резко попросил пацаненок.       Марэк замолчал и запыхтел.       — Уже не ору, — мявкнул он, и продолжил — на пару тонов ниже, — я не стану пытаться вернуть Рэя. Никогда. И не приставай ко мне больше. Между ним и мной все кончено.       Рэй плакал, как громом пораженный, терзая замусоленную распускающуюся косу — он и не подозревал, что его Марэк может быть таким — страдающим, рвущим в куски душу и сердце. И — щедрым. Пальцы юноши выпустили кожаный полог-дверь, а ноги шагнули, без участия разума…       — Я делаю это ради Рэя, — сказал в тишине тшуми львинен, — у меня уже есть Мэйра и наш малыш, и я не пропаду — стану жить для них. Но у Рэя тоже должно быть что-то, верно?       Дар молчал, глядя куда-то поверх его головы. Марэк обернулся и выронил из рук кружку — Рэй стоял за его спиной.       — Ты…— потрясенно выдохнул кот.— Ты давно уже уши греешь, чудо?       Русый кивнул.       — Нехорошо подслушивать чужие разговоры, — укорил его львинен, ероша шерсть, — можешь узнать то, что тебе не полагается!       Рэй продолжал стоять.       — Уходи, — рыкнул Марэк, вскакивая, — я тебя не звал!       Рэй стоял.       — Ну?! — потребовал кот.       Русый откинул за спину в вусмерть истрепанную косу и поджал губы.       — А мое мнение тебя не интересует совсем? — спросил он, прищурившись.       — Нет.       — А зря, — ответил Хорэй и шагнул вперед. Марэк отшатнулся и сник под его горящим взором.       — Зря, — повторил русый, стремительно развернулся на пятках и вылетел вон.       — За ним! — вскрикнул Дари, отшвыривая одеяло и пытаясь приподняться.— быстро! И он тебя простит! Давай!       Лицо Марэка осветилось безумной, горячей надеждой.       — Да беги уже! — прикрикнул шатенчик. — Хватит мучать и себя, и его!       Кот мявкнул что-то невразумительное, сорвался и исчез.              Марэк догнал Хорэя почти у реки. Русый стоял, сцепив руки за спиной, его рассыпавшиеся волосы полоскал ветер.       — Зачем ты за мной побежал? — тихо спросил юноша.       Марэк молча обнял любимого за плечи и так же молча поцеловал в приоткрывшиеся в протесте губы. Рэй отстранился, хоть и не сразу, и долго изучающе смотрел в лицо своему львинену: растерянный, смущающийся, с расчерченными влажными дорожками бледными щеками.       — Зачем тогда бросал? — проговорил он с нескрываемым укором.       Кот покачал головой.       — Потому что идиот, — честно ответил гривастый парень, и снова привлек любимого к себе.       И русый рванулся навстречу. Несколько долгих мгновений юноши жадно, самозабвенно целовались, не видя и не слыша ничего вокруг, потом Рэй вроде бы опомнился и попытался вырваться, но Марэк его не пустил.       — Люблю тебя, — взмолился львинен в широко распахнутые, огромные, уже затуманенные страстью зеленые человеческие глаза, — моя жизнь, мое сердце. Я не могу без тебя дышать. Если ты уйдешь сейчас — я умру.       И снова Рэй смотрел, приоткрыв начавшие опухать после недавнего поцелуя губы — долго и внимательно, словно искал ответы на свои вопросы, а его пальцы блуждали, перебирая прядки спутанной львиньей гривы. Насмотревшись, юноша потянулся и решительно распустил остаток косы.       — Мой львинен, — попросил он, — не умирай. Как же я без тебя — один, останусь?       И в его в раз севшем, дрожащем слезами голосе прозвучало столько любви и нежности, что Марэк задохнулся.       — Мой львинен, — повторил зеленоглазый человек, воркуя, низко, обвивая стан зеленоглазого гривастого возлюбленного пляшущими от избытка чувств руками, — Иди ко мне…       Слова были больше не нужны. Юноши стояли, прижавшись друг к другу, и слушали шум воды — словно пьяные, и при этом донельзя умиротворенные, и впервые за много дней им стало хорошо и спокойно, просто от того, что второй — рядом.       — Возьми меня, любимый, прямо сейчас, — сказал Хорэй мурлыкающему от счастья львинену и медленно, смакуя каждое движение, потянул с него рубашку.       Марэк музыкально рассмеялся и растрепал льнущему к нему юноше до сих пор волнящиеся после косы рыжеватые светлые волосы.       — Мой, — шептали они, утратившие разум, в унисон, опускаясь на прохладный песок, — только мой. Никому тебя не отдам… Никогда…       И два страждущих тела сплелись воедино.       — Мар, — спросил Рэй много позже, нежась в объятиях вновь обретенного кота и почесывая горящую огнем попень, — а что означает «ширен эрни хе эссие сии»?       — Господин, сделаю все, что хочешь, — сонно перевел Марэк, — это на южном наречии…       — Ширен, эрни хе эссие сии, — повторил русый, ласково целуя гривастого в нос, — все-все, правда. Лишь попроси, мой львинен…