Львиными тропами

      Когда Марэк вернулся в выделенную ему с русым комнатку, со стопкой простыней, Рэй стоял у окна, наматывая на палец выбившийся из растрепавшейся косы локон, и невидящими расширенными зрачками смотрел во двор. Он не обернулся на звук шагов.       — Хориш? — окликнул гривастый, скидывая белье на ближайшую койку. — С тобой все в порядке?       Русый передернул плечами и ответил тихо, странным, зажатым, чужим голосом:       — В принципе, да.       И чуткий к настроению своей пары львинен мгновенно понял — что-то стряслось. Он приблизился и обнял супруга сердца со спины, обхватил руками, уткнулся носом в теплую русую макушку. Рэй не отреагировал, даже не вздрогнул, продолжал пялиться во двор, будто замороженный, потом вдруг попросил:       — Мар, расскажи мне правду, пожалуйста. Ведь ты же солгал на счет гарема и рабства, я знаю…       Марэк едва слышно прорычал сквозь зубы короткое злое ругательство и заметал хвостом.       — Вороша просветил? — спросил он, оскаливаясь.       Юный кочевник затерзал волосы с утроенной силой и вздохнул, горько и безнадежно, а потом заговорил, сам, без понуканий, со слезами, с мукой, проглатывая слова:       — Я верил тебе, Мар, верил, как собственным пальцам, как самому близкому существу. А ты… Ты меня обманул. Вот так, легко и запросто, походя… Зачем? И в чем еще ты мне лгал? А, Мар? Давай, колись!       Юноша стремительно развернулся в кольце совсем недавно бывших родными рук, изогнулся в пояснице, откидываясь прочь, стремясь оказаться как можно дальше, избежать более не желанного прикосновения горячего покрытого мехом тела, но кот не позволил: привлек крепче, преодолевая сопротивление, заглядывая сверху в любимое искаженное страданием человеческое гладкокожее лицо.       — Мне нечего сказать тебе в оправдание, — проговорил он, сдерживая рвущийся наружу стон, — я… просто хотел скрыть, что был бандитом и убивал невинных ради их кошельков… казаться чистым перед тобой мечтал, Хориш… Чтобы ты мной гордился…       Русый степняк уперся раскрытыми ладонями в широкую грудь гривастого и забился совсем отчаянно, пытаясь освободиться.       — Отпусти меня, чудовище, — хрипло и безнадежно умолял юноша, а по его щекам уже покатились первые соленые капли, — отпусти немедленно!       Марэк не слушался и удерживал.       — Нет, — ответил он, тоже глотая слезы, — лучше убей. Все равно без тебя дальше жить не стану!       И резко, рывком, дернул впавшего в полную истерику возлюбленного на себя, ломая, сокрушая мощью мышц, подчиняя, накрыл губами закусанный в кровавые корки, желанный до безумия рот. Рэй зашелся в немом протестующем крике, заколотил кулаками по его плечам и спине, но львинен был намного сильнее. И — победил: русый пометался еще немного, и сдался, перестал драться, начал отвечать, поначалу робко и неуверенно, потом — с жаром пробуждающейся страсти. Пальцы юного кочевника зарылись, лаская, в густую гриву мужа, из стиснутого спазмом горла вырвался первый сладкий стон, смешивающий дыхание и души…       — Я люблю тебя, мой Хориш, так люблю… Ты и не представляешь, насколько, — прошептал кот, прерывая затянувшийся поцелуй и сияя яркими зелеными кошачьим глазами в широко распахнутые навстречу успевшие помутнеть, обрамленные влажными, слипшимися в стрелочки ресницами болотно-зеленые человеческие очи, — и обещаю: никогда в будущем не буду врать тебе, даже по мелочам. Ты мне веришь?       Рэй прильнул большим разомлевшим котенком и улыбался снизу, нежно, покорно.       — Да, верю, — ответил он сквозь всхлип, вытирая последние слезинки тыльной стороной кисти, — разумеется, мой львинен…       Юный воин ощущал себя совершенно счастливым в это мгновение, и никакие сомнения его — влюбленного, глупого и исстрадавшегося, не мучали. Он позволил Марэку опустить себя на ближайшую горизонтальную поверхность, и узкая солдатская койка жалко скрипнула под двойной тяжестью.       Влюбленные мирились долго и громко, и донельзя обрадованные устроенным ими ночным концертом соседи задолбали в стены, требуя или прекратить, или орать потише, а потом сами помалу завозились и зашумели похожим образом. Молодежь, однако, на покувыркаться шустрая…              Утром супруги в обнимку спустились на первый этаж с полотенцами на плечах. Разукрашенный свеженькими засосами Рэй заметно «корячил», оберегая залюбленную задницу, Марэк придерживал младшего мужа за талию — не дай Ором поскользнется сокровище… Невыспавшиеся юноши отчаянно зевали с риском вывихнуть челюсти, на ногах держались нетвердо и напрочь позабыли про наказ Вороши вести себя прилично. По пути красотули много раз тормозили, прижимая друг друга к стенам и целуясь, но до общей умывальни все-таки добрели и нигде не прилегли: чудо…       — Подожди, — говорил львинен своему русому, тиская его за разные, недомятые, наверно, ночью, места, — покажу тебе, что такое душ…       Рэй смеялся и тоже не сдерживал шаловливых рук.       — И что же такое душ? — вопрошал юный кочевник игриво, подставляя распухшие зацелованные губы. — Его едят? Или, может, из него стреляют? А, я, кажется, понял — оттуда льется теплая водичка…       Гривастый чмокал любимого и кивал, подтверждая.       — Да-да, — мурлыкал мохнатый парень, — тепленькая…       — А зачем нам тепленькая водичка? — сладко ворковал, в ответ, в поцелуй русый, и его пальцы пускались гулять в растрепанную гриву львинена.       — А затем, — чмок, — чтобы, — чмок, чмок, — смыть, — чмок, — грязь…       Вороша наблюдал за утопающей в чувствах благоухающей свежей спермой полураздетой парочкой с верхней ступеньки лестницы и — хихикал в бороду. Мужчина вспомнил, как, — давненько, — тоже был молодым и влюбленным, и решил не нарушать идиллии. Пусть их, нарядов в наказание и позже понавешать можно…       …В раздевалке умывальной уже собралось десятка полтора стражников. Парни встретили появление новеньких одобрительным нестройным разноголосым подвыванием.       — Привет горячим штучкам! — вразнобой орали они, скалясь похабнейшими ухмылками. — Эй, русый, а со мной пойдешь? Я отлично вставляю, тебе понравится! Покричишь по до мной сегодня ночью, кочевник?       Рэй выронил полотенце и шарахнулся, получив шлепок под ягодицы.       — Гляньте, ребята! — радостно загоготал облапавший его коротко стриженный здоровяк лет двадцати. — А он краснеть умеет! Кочевник, ты прелесть, я тебя хочу!       Льнущий к брюнету светловолосый юнец свел недовольным домиком пшеничные бровки и дернул зарвавшегося полюбовника за косичку в гриве.       — Отстань от него, — потребовал ревнивец несколько осипшим, но все еще довольно звонким, богатым на модуляции голосом, — не видишь разве, кОсу?       Блондинчик был хорош, словно девчонка, строен, гибок, синеок, и тоже щеголял следами недавних постельных утех.       Марэк окинул юношу благосклонным взглядом, привлек поближе пылающего смущением Рэя и ответил:       — Твой друг желает поменяться парами, деточка? Не думаю, что это хорошая идея — сей воин, пусть и при косе, но пребольно дерется и в постели нередко оказывается сверху: ткнет мордой в подушку — и все, ужо девица…       Русый, успевший поймать посланную любимым волну куража, прижался сильнее, обвивая львиний стан рукой, и продолжил лукаво, трепеща ресницами, толкнув попятившего в испуге непрошенного ухажера мускулистым бедром:       — Прогнешься под меня, красавчик? Не обижу… И мужа тоже потом тебе найду доброго, клянусь кобыльим молоком!       Под дружный хохот остальных бравых стражников брюнет заалел скулами, стушевавшись, схватил с полки кусок мыла.       — Обойдусь, — буркнул он и удалился во вторую часть умывальни.       Синеокий проводил полюбовника задумчивым взглядом и придвинулся, снизу рассматривая львинена из-под ресниц.       — Меня Кареном зовут, и мы — соседи по комнатам, — уронил он с губ, — будем знакомы?       Рэй и Марэк пожали протянутую светлокожую руку и тоже представились.       В след за блондином решили познакомиться и остальные. Среди них обнаружились девушки, человеческая и львиня, высокие мускулистые воительницы совершенно не стеснялись собственной наготы и обе имели парней, соответственно львина и человека.       — И что? — фыркнула темноволосая стражница на удивленное восклицание степняка, обнимая своего гривастого. — Это ты со своим черненьким можешь валяться, сколько влезет, а мы, женщины, беременнеем, к сожалению. А так — никаких младенцев!       Шатенку звали Овой, она любила целующего ее львинена и немножко кривила душой, заявляя, что не хочет детей, Рэй понял это по грустной улыбке девушки. Русый пожал и ее руку, подобрал упавшее полотенце и проследовал за Марэком в душевую, освежиться и научиться пользоваться никогда ранее не виданным рычагом-переключателем.       Почему-то юноше вдруг вспомнилась Алия.       «…Я и наш не рожденный ребенок будем ждать тебя…»       Даже если бы он, Рэй, появился на свет девушкой, общих детей у них с котом бы не случилось. Не скрещиваются люди и львины, увы.              И — потянулись солдатские будни: утром муштра, вечером муштра, наряды на кухню и уборку помещений, обходы улиц с оружием, с редкими погонями за ворьем. Каждую ночь Марэк и Рэй любили друг друга на сдвинутых вплотную скрипучих деревянных койках — заражая соседей неуемной жаркой страстью, чтобы утром зевающими и не выспавшимися спускаться в общую умывальню и становиться жертвами всеобщего зубоскальства. Кот относился к словам товарищей по казарме спокойно, беззлобно отбрехивался и отшучивался, русый же заводился и краснел, начинал беситься, чуть ли с кулаками не кидался.       — Чего им всем от нас нужно? — возмущался гордый кочевник после очередной едва не закончившейся потасовкой помывки, заплетая не просохшую косу — Вороша ждать не станет, накостыляет за опоздание и отправит отхожие места драить. — Мы — пара, зачем лезут?       Марэк только усмехался, развешивая полотенца или наяривая утюгом по форменным порткам.       — Кто-то завидует нашим чувствам, а кто-то — просто развлекается, радость моего сердца, — мурлыкал гривастый парень в ответ, утешая, — перестань реагировать, и от тебя отстанут…       Хорэй вздыхал и вяло отвечал на ласки.       Привыкнуть к жизни в казарме ему оказалось ух, как непросто, но юноша терпел — ради любимого. К тому же, и тут обнаружились свои плюсы — не нужно было носиться по степям за свежим мясом, ежедневно крутиться у очага, занимаясь стряпней, а белье стиралось в общих прачечных специально нанятыми женщинами — сдавай грязное и получай взамен чистое. Лафа! Особенно когда ответственный за хозяйство — именно ты.