Львиными тропами

      Оттарабанившие утренний наряд судомойками Марэк и Хорэй валялись на ковре в общей зале и играли в «воинов и вождей», аналог наших шашек: передвигали коричневые и желтые камушки. Рядом с русым, уперев подбородок в кулак, на животе распластался Карен, с наливающимся на правой скуле свеженьким синяком, результатом приключившейся незадолго до полуночи шумной ссоры с сожителем-брюнетом; пацанчик грустил, грыз и без того обглоданные «до мяса» ногти, «болел» за друга-степняка и бдил, чтобы не нарушались правила.       Львинен нервничал — он с Хоришем заканчивал уже третью партию, и опять — отнюдь не в свою пользу. На данный момент мохнатый красавЕц «зависал» в раздумьях, при этом он отчаянно чесался, будто атакованный сразу полчищем блох, Рэй же терпеливо ожидал решения возлюбленного.       — А если я вот сюда пойду? — мяукнул гривастый, начесавшись вдоволь, вдоль, поперек и зигзагами, но так и не удумав ничего путного.       — Можешь, — кивнул успевший изрядно соскучиться Рэй с едва заметной понимающей улыбкой, и прищурился на расчерченную черно-белыми клетками доску. — Но тогда я «съем» двух твоих воинов и прямиком прыгну в вожди, Мар, а ты — расстроишься.       Марэк навострил плюшевые ушки и тихонько зарычал на потенциального вождя.       — Я уже расстроился, — сообщил он тоскливо. — Мне ходить некуда.       — Отдай вот этого, крайнего, — вяло посоветовал Карен, тыкая пальцем. — И освободишь угол.       Марэк оживился и сделал, как сказали, но через треть лучины все равно воткнулся в тупик.       — И как это называется?! Не буду сдаваться! — вякнул он упрямо.       — Ну и не сдавайся, — разрешил возлюбленному Хорэй, и куснул в раздражении губу — ему надоело возиться со слабейшим противником. — Имеешь право, радость моего сердца.       Карен похлопал густыми золотящимися ресницами и пихнул русого в бок.       — Марэк у тебя вождя спер, — хладнокровно сдал синеокий львинена.       — Где?! — немедленно вскинулся Рэй.       — Вот, — указал Карен, — тут стоял. А теперь — не стоит.       Русый воззрился на мухлюющего супруга с укором.       — Верни вождя на место, так нечестно, — потребовал юноша, розовея скулами.       Кот заметал хвостом и нехотя вытащил из рукава камушек.       — Забирай, — фыркнул он, старательно изображая на морде лица равнодушие.       И ровно через три хода оказался разбит в пух и прах.       — С тобой невозможно играть, Рэй! — обиженно заявил гривастый парень возлюбленному, торцом ладони смахивая с доски своих оставшихся трех несчастных «воинов». — Ты все время выигрываешь!       Русый пожал плечами и улегся, использовав вместо подушки плоский львиний живот. Марэк не возражал.       — Мог бы поддаться хоть разок, — мяукнул лишь, перебирая в пальцах пряди волос младшего мужа, влажные и распущенные по случаю недавно принятого душа.       Рэй утомленно прикрыл глаза.       — Я не умею поддаваться, — зевнул он, млея под прикосновениями.       Марэк заерзал и довольно похабно ухмыльнулся.       — Да? — спросил он. — Правда? А с каких пор? С сегодняшнего утра?       Кочевник вспыхнул.       — Мар! — взмолился юноша, дрогнув голосом и приподнимаясь. — Помолчи, пожалуйста! Это наши с тобой дела и других не касаются!       Но разозленный недавним проигрышем кот уже завелся.       — Да-да, конечно! — протянул он все с той же неприятной ухмылочкой. — Как уступить любимому пару воинов — мы не умеем, а как по ночам на всю казарму орать: «Мар, еще, Мар, глубже!», это — завсегда пожалуйста! Вот и не будет тебе сегодня ни «еще», ни «глубже», ясно?       Рэй вскочил и сверху засверкал глазами — сон с него, как ветром, сдуло, зашипел в ответ, оскорбленный в самых сокровенных чувствах, вспыхивая жарким румянцем и сжимая кулаки:       — Ах вот ты как заговорил! Ну и катись, не надо! Обойдусь без твоих одолжений! Сам же всегда первый начинаешь: «мой Хориш, иди сюда»!       Марэк взлетел на ноги во след, прижимая уши, его хвост нервно заметался, выписывая в воздухе невообразимые фигуры.       — А ты и не отказываешься! — заявил он, наступая, грозный, ероша гриву, хищно суживая зрачки в щелки. — И тебе всегда все нравится!       — Не всегда! — отрезал Рэй, леденея и невольно отшатываясь прочь. — И не все! Просто я иногда терплю и молчу!       Марэк схватил парня за руку, рванул к себе и сгреб в охапку.       — Отпусти немедленно! — потребовал русый степняк, наливаясь протестом.       — Ни за что! — ответил ему кот. — Ты так красиво злишься! — и страстно, ни от кого не таясь, поцеловал затрепыхавшегося любовника в губы.       Вокруг уже собирался народ — поглядеть на бесплатное развлечение. Кто-то из стражников свистнул, кто-то захлопал. Рэй отчаянно вырывался, но львинен был выше и мощнее, и победил. Наконец он то ли натешился, то ли сжалился и разжал руки. Растрепанный, с пылающими от стыда щеками, Рэй отскочил назад и прижался спиной к стене.       — Ты… — выдохнул, вне себя от возмущения. — Ты… Не смей так больше делать!       Кот усмехнулся и распушил усы.       — А почему? — поинтересовался гривастый нахал и шагнул вперед. — Или ты со мной не спишь?       Карен не мог больше смотреть на унижение нравившегося ему бесспорного, красивого воина.       — Хватит! — прикрикнул он, решительно вклиниваясь между ссорящимися. — Мар, перестань его позорить! Чего добиваешься? Власть показать хочешь?! Так он и так весь твой, с потрохами!       Кот недобро прищурился — и вдруг сник.       — Ладно, — вякнул, потухая зрачками, — хватит, так хватит.       И, выпятив подбородок, удалился на кухню.       Рэй стоял, опустив голову, и мечтал провалиться сквозь пол, жевал уже успевшие закровить губы. Карен мягко, но настойчиво обнял друга поперек талии и буквально вытащил, упирающегося, на крыльцо.       — Чего вы сцепились из-за какой-то ерунды? — спросил он с недоумением. — Переутомились посуду мыть, что ли?       Русый подавленно молчал и прятал глаза.       Окно во двор распахнулось, из него высунулся кот; вид у гривастого парниши был виноватый и пришибленный.       — Рэй? — окликнул сверху, неуверенно, нацеливаясь на топчущегося по ступенькам возлюбленного ушками.       Гордый степняк дернул плечом и демонстративно отвернулся — мол, обиделся, отвяжись.       — Твой Марэк пожаловали, — сообщил ему Карен, будто русый и сам не заметил маячащего в трех локтях чудного видения. — Похоже, осознал, и мириться хочет.       Рэй глянул так, что у блондина перехватило дыхание, и тихо зашипел сквозь зубы.       — Видеть его не могу… — услышал синеокий юнец и понял — настаивать пока бесполезно: русому надо сначала остыть.       — Пойдем лучше винца в погребе стащим, — предложил пацанчик, проделывая снизу завлекательный финт заведущими глазоньками и аккуратно обхватывая фырчащего, до сих пор красного кочевника под локоть кольцом из пальцев. — Все лучше, чем тут торчать и слезы лить.       Степняк откинул с лица разметавшиеся волосы, коротко, согласно кивнул, и друзья, вооружившись пустым кувшином, отправились на пару тырить вино.       Марэк за ними не последовал и только недобро оскалился издалека.              Разжившись вином, Рэй и Карэн забрались за дровяной сарай, подальше ото всех, и пили по очереди прямо из горлышка. Они быстро захмелели; настроение у обоих было препоганое. Разговор не клеился: русый переживал из-за недавней ссоры с Марэком, блондин тоже вздыхал печально, трогал синяк на скуле, смотрел сквозь густые загнутые вверх ресницы полными мерцающей влаги очами, думал о чем-то своем и потихоньку сокращал дистанцию, придвигался ближе и ближе. Вскоре плечи юношей соприкоснулись, а ладонь Карена, словно бы невзначай, легла на бедро кочевника и слегка огладила, спрашивая разрешения. Рэй, поглощенный излучаемыми пацаненком волнами безнадежной тоски, не обратил на ладошку внимания, машинально обнял товарища поперек талии, усиливая утешающий контакт тел, и спросил, выныривая из мыслей:       — Почему Динар побил тебя ночью?       Белокурый стражник взглянул коротко и загадочно.       — Долго объяснять, — буркнул он, мрачнея мордашечкой, и отвернулся, уставился в никуда, передернулся, будто замерз.       Рэй обнял его плотнее, согревая, и возразил, несогласно приподняв бровь:       — А мы разве куда-то торопимся?       Он всем своим видом изобразил готовность слушать.       А Карен ничего говорить не стал — вдруг взвился, совсем юный, гибкий, тонкий, оказался сидящим сверху, обвил руками за шею и приник поцелуем, страстным, кисловатым от вина, умоляющим о взаимности. Не ожидавший ничего подобного русый ошалело ответил, и немедленно был обхвачен еще крепче.       — Рэй, — горячо зашептал синеокий прямо ему в губы, смешивая дыхание. — Рэй, миленький, только не прогоняй…       Русый опомнился и попытался спихнуть льнущего с ласками пацаненка с колен.       — Ты сдурел? — изумился он. — Увидят же!       Карен не спихивался, замер — глаза в глаза, зачаровывая огромными шалыми зрачками, трепещущий, горячий.       — Пусть увидят, — заявил, с нетрезвым смешком, встряхнув растрепавшейся светлой шапочкой волос, — мне плевать.       И снова напал с поцелуями, обтираясь туго обтянутой замшей упругой попенкой, обволакивая смесью запахов здоровой свежей плоти и похоти, промурлыкал прямо в губы:       — Хочу тебя внутри, умираю… Засади мне, прямо сейчас…       У пацанчика уже мощно стояло, оттопыривая бугром пах, и он так сладко постанывал…       Отказаться было едва ли возможно. Но Рэй, тем не менее, отстранился.       — Глупая ж ты пьянь, — сказал степняк, упавшим, впрочем, от проснувшегося желания до низкого, бархатного, голосом, и удерживая тянущегося навстречу паренька на расстоянии в локоть, — чего творишь, зачем? Протрезвеешь — жалеть будешь!       Карен не верил, не желал верить…        -Отказываешься? — спросил он более чем удивленно, слегка задыхаясь.       Степняк молча кивнул, подтверждая.       Блондин округлил влажный после недавнего поцелуя яркий ротик и широко распахнул ресницы.       — Самовлюбленная сволочь, — вскрикнул он с отчаянием и мукой, высвобождаясь одним рывком и отскакивая, чуть не упав, но сумев в последний миг удержать равновесие, — ну и дрочи себе сам, больше не предложу!       И — умчался, шипя и кипя от возмущения. Почему-то Рэй не сомневался — блондинчик сейчас забьется куда-нибудь в темный уголок и там расплачется, молотя стену кулаками. Охотник-воин мысленно посочувствовал отвергнутому, и, вероятнее всего, влюбившемуся в него мальчишке, но не настолько, чтобы догонять, ибо его сердце, увы, было полностью отдано Марэку, и места для синеокого хорошенького лапочки Карена в нем не нашлось, даже чуточку.       Оставшись в одиночестве, кочевник некоторое время сидел, тупо пялясь в ополовиненный кувшин вина, потом приспустил штаны спереди и наскоро снял образовавшуюся после обжималок с Кареном досадную помеху в кулак, с финальным гортанным хриплым всхлипом: «Маррр…» забрызгал побитые ночным морозцем лопухи порцией семени. Даже в процессе рукоблудия русый представлял себе кота.       Не замеченный в не растерявших пока листву кустах сирени, едва не окочурившийся в приступе чернейшей ревности держащийся за вздымающуюся в немых страдальческих воплях грудь Марэк дождался развязки, выдохнул, довольно-облегченно оскалился, развернулся на пятках и бесшумно удалился, а его до этого бешено молотящий по икрам хвост резко успокоился и бодро вздернулся вверх, сигналя о прекрасном настроении хозяина.              Кот нашелся быстро, на кухне — уныло поедающим кусок копченой баранины.       — Нагулялся? — спросил он, умильно раздвигая ушки в стороны и маня зеленым сиянием влюбленных нечеловеческих, невыносимо красивых, немного раскосых глаз.       Русый вздохнул.       — Угу, — буркнул, нервничая, глядя в угол.       Львинен обнял избранника сердца и привлек к себе; он был — само покаяние.       — Хориш, прости меня, пожалуйста, — замурлыкал необыкновенно музыкально, двигая ушками именно так, как, — он точно знал, — нравилось русому. — Я больше не буду. Обещаю-обещаю… Честно-пречестно… Хочешь, накажи меня дважды, не вынимая, горячей толстой палкой?       Хорэй еще чуток подулся, в воспитательных целях, но быстро сменил гнев на милость и подставил губы — он слишком сильно любил своего кота, чтобы обижаться на него всерьез и надолго. Особенно, когда тот шевелил ушами подобным образом и предлагал зад на растерзание в виде искупления вины…       Инцидент оказался исчерпан, и состоялось двустороннее страстное примирение. Парни едва до кладовки доползли, усеивая путь второпях скинутой где придется одеждой и сшибая мебель и утварь — до комнаты невтерпеж подниматься было.       Едва захлопнулась дверь, русый влепил покорного, плывущего в предвкушении Марэка лопатками в прислоненную к стенке лестницу и впился бешеным жгучим поцелуем.       — Ты обещал, — прошептал кочевник.       Успевший скинуть ненужные портки кот не сопротивлялся, совсем наоборот — глянул мутными от желания глазищами и сам развернулся, прогнулся в пояснице, опираясь на ступеньку-перекладину и приглашающе отклячивая накаченную ежедневными воинскими упражнениями поджарую попень.       — Поменьше болтай, — велел он, сдвигая подрагивающий хвост в сторонку.       Рэй задохнулся от открывшегося взору зрелища и, скользнув на колени, припал губами к покрытой шелковистым лоснящимся мехом львиньей ягодице…       Соответственно, кот опосля корячил, — мужскую гордость Рэй имел немаленькую, да по скупой, с трудом нацеженной из пересохших от переживаний ртов слюне вместо смазки, — садился бочком и с примерной осторожностью. Впрочем, огорченным гривастый не выглядел: чем только ради любимого, обиженного несправедливо и героически простившего, не пожертвуешь?       …А стремянки, не выдержавшей двойного горячего напора, и подломившейся в самый ответственный момент, — вот сука прогнившая, из-за нее кот лбом ударился больно и шишку здоровую набил, — парням вообще было не жалко, ну, и рухнувшей, случайно зацепленной Марэком в попытке удержаться на ногах полки, тоже. Оргазм-то был феерический. Не. Два оргазма — его собственный, и Хориша, милого родного Хориша, до рвущего горло восторженного крика…