Львиными тропами

      — И я лечу, крылом махая, — напевал Эрих себе под нос, покачиваясь в седле, а расстояние между ним и изъявившими желание торговать пришельцами сокращалось и сокращалось, — а подо мной — леса, леса, и рядом — дом, я точно знаю, меня держите, небеса…       Его голос скрипнул и оборвался жалким мяуканьем.       — Не может быть! — ахнул мужчина и выпустил поводья. Солнышко мгновенно закатилось в его сердце, обещая долгую вымораживающую кости зимнюю ночь; а шагающая чуть позади русобородого чужака-торговца женщина улыбалась и махала рукой…       Хромой испытал острый приступ дурноты и едва не сверзился на землю. Каждый волосок на его теле встал дыбом, по спине пронесся табун откормленных рыжих лесных муравьев.       — Мама! — вякнул мужчина, со всей возможной поспешностью собрал выпавшие удила в кулак, развернул коня и, напоследок зыркнув через плечо, погнал к стойбищу.       …Женщина удивленно глядела вслед удирающему всаднику, ее распущенные рыжие локоны трепал ветер…       Миха тоже узнал красавицу, и нахмурился. Спешившись, молодой воин шлепком по крупу отправил жеребца за улепетывающим Эрихом и ждал молча. Женщина подошла сама, застыла рядом, отвернула лицо.       — Здравствуй, брат, — проговорила, тронув перегородившего дорогу юношу повыше локтя. — Ты тоже не рад меня видеть?       Миха вскинул увенчанную взлохмаченным, полыхающим огненными бликами хвостом голову и посмотрел ей прямо в глаза — холодно, изучающе, будто искал что-то.       — Зачем ты вернулась, Арша? — спросил он негромко. — Тебя никто здесь не ждет…       Названная Аршей вспыхнула жарко и ярко, как умеют только рыжие, и переступила с ноги на ногу, ежась в волне излучаемой парнем ненависти.       Но все же она нашла в себе силы ответить:       — Я истосковалась по моим детям, Миха… Хотя бы с детьми мне свидеться позвольте?..       Миха потушил пламень очей и коротко кивнул: запретить матери, пусть и вероломной, обнять плоды ее чрева было бы бесчеловечно.       — Позволим, — выцедил воин через плотно сжатые зубы.       Более до самого стойбища брат и сестра не вымолвили ни слова.       Дари сидел у весело потрескивающего очага и мастерил из обрезков тряпочек куклу для Ирмы.       Эрих ввалился, шипя и задыхаясь, едва не оборвав входной полог тшуми.       — Дар! — выкрикнул он, передергиваясь всем своим мощным мускулистым телом. — Ты чего мне намешал в кумыс?       Заканчивавший натягивать на игрушку рубашечку паренек поднял голову и удивленно глянул на мужа — хромого трясло.       — Что случилось? — испугался шатенчик, роняя рукоделие и вскакивая.       Бородач дернул себя за бороду и выпалил:       — Я видел Аршу!       Дари не понял и нахмурился.       Эрих взвыл и затряс кулаками.       — Мою жену! — проорал он.       Шатенчик из просто бледненького стал зеленоватым, торопливо шагнул вперед и обнял мужа, обвил трепещущими руками его сильный стан.       — Кого-кого?! — переспросил он беспомощно, жалко дрогнувшим голоском, запрокидывая мордашку.       — Мою жену, — повторил хромой в пульсирующие навстречу зрачки возлюбленного, — бывшую. Она идет сюда!       Дари пошатнулся и вцепился крепче.       — О нет! — выдохнул он, горестно и протестующе. — Она же заберет детей…       На улице зазвучали голоса. Несчастный Эрих отстранил младшего мужа, скрепил сердце и приготовился встречать гостей. Мужчина был близок к обмороку.       Кожаный полог откинулся, и в тшуми вошла Арша.       Замерла, неспешно поворачивая лицо, щурясь в полумраке теней жилища. Эрих и Дари молча смотрели, не разрывая сцепки судорожно сжатых пальцев.       — Ты мне снишься, — тихо-тихо, словно заклинание, прошептал бородатый вождь и зажмурился. — Тебя нет…       Арша тряхнула копной волос и недоумевающе распахнула ресницы. Ее взгляд дернулся, вернулся и сфокусировался на растерянно моргающем в объятиях ранее принадлежавшего ей мужчины пареньке.       — Это еще кто такой? — вопросила она довольно визгливо, утыкая палец прямо шатенчику в переносье и загораясь бабьей стервозной ревностью.       Позади уже вознамерившейся вцепиться в шевелюру нежданно обнаружившемуся сопернику женщины, будто из-под земли, вырос Миха, навис грозной предупреждающей тенью.       — Это-то? Это — Дари, сестренка, — обманчиво спокойно промурлыкал молодой воин, прихватывая рыжуху под локоток, — супруг нашего вождя. Познакомьтесь по-быстрому, и пойдем детей поищем — ты же ради них сюда явилась, верно?       Арша коротко выдохнула и опомнилась, поникла плечами, изображая смирение, которого не чувствовала. Собрала, блудовая, разбежавшиеся было мозги в кучку, приметила, с какой нежностью Эрих поддерживает тощенького льнущего к его груди мальчонку, и сумела взять себя в руки, сообразила — криком да скандалом она ничего тут не добьется, по-другому действовать нужно.       — Да-да, — согласилась кротко, складывая губки бутончиком, — ради них…       Ни Эрих, ни Дар, ни Миха ей не поверили ни на вот столечко. И правильно сделали, однако.       Дари вспомнил о гостеприимстве первым, неохотно отлепился от мужа и, совершив над собой определенное насилие, изобразил приветливую улыбку.       — Я рад видеть тебя в нашем жилище, — проговорил парнишка условленное у кочевников приветствие, трепеща веерами ресниц, и порозовел скулами. — Проходи и обогрейся у очага.       Арша прикусила губу — и возразила, ровным ледяным тоном:       — Я не нуждаюсь в твоих приглашениях, младший. Это и мое жилище тоже, по праву жены.       Шатенчик вздернул подбородочек, и он и женщина застыли, испепеляя друг друга взглядами.       — Ошибаешься, — вымолвил парнишка после непродолжительного напряженного молчания, не опуская мерцающих угрозой медовых очей, его обычно мягкий голосок прозвенел хорошо отточенной сталью, — ты давно уже утратила свои права: Эрих с тобой развелся.       Он остановил вскинувшегося было супруга коротким предостерегающим жестом и продолжил, указывая на сложенные у входа одеяла:       — Я постелю тебе у очага, бывшая жена моего мужа, или возвращайся на лодки, или ставь собственный тшуми, но предупреждаю сразу — детей с тобой не отпущу, не проси. Хочешь побыть с ними — ночуй здесь.       Эрих и Миха в потрясении раззявили рты — куда вдруг подевался известный им вдоль и поперек ласковый, деликатный, пугающийся собственной тени Дар? Гордо вскинув отяжеленную плотно заплетенной косой голову, распрямив худенькие плечи, Хозяин и Супруг Вождя стоял перед той, что имела наглость покуситься на его семейное счастье, бледный — и очень решительный.       Арша попятилась, теряясь, не ожидавшая подобного отпора от тощенького заморыша, почти подростка.       — Ничего себе… — едва слышно прошептала она, невольно закрываясь дорожным мешком наподобие щита.       Дари метнул в женщину последний ненавидящий взгляд, резко развернулся на пятках и покинул тшуми, мелькнув в воздухе темной косой. Эрих поразмыслил и последовал за ним, прихрамывая на больную ногу. Миха тоже исчез, столь же внезапно, как появился пол лучины назад.       Оставшись одна, Арша немного полупила в затухающий очаг и перевела дух: младший муж Эриха произвел на нее неизгладимое впечатление. Рыжеволосая прислушалась к собственным ощущениям — и с немалым изумлением поняла, что мальчишка сумел ее напугать.       — Ничего себе… — повторила пытающаяся стряхнуть наваждение женщина, опускаясь на войлоки и роняя руки на колени.       Откуда-то донеслись крики играющих детей. Среди ребятишек были и дети Арши, но женщина не смогла выделить их голоса из общего гомона. Брошенные ею годы назад, совсем крошками, двое сыновей и дочь являлись для нее чужаками.       Спустя некоторое время Дари вернулся. Присев на икры, парнишка положил на багровые, успевшие подернуться сизым пеплом угли несколько поленьев, установил на треноге котелок с водой и достал корзинку с кореньями, принялся небольшим острым ножичком соскребать с них шкурку. Он работал в молчании, прячась за ресницами, тонкий, напряженный в туго натянутую струну, а Арша наблюдала и кусала губы. Женщина изучала соперника и мысленно одобрила вкус бывшего мужа — невзирая на граничащую с истощением худобу, мальчишка был красив и свеж: чистенький, аккуратно одетый, и бисерная, охватывающая лоб повязка ему шла, добавляя красок в бледноватое остроскулое личико, подчеркивая выразительность больших, обведенных тенями глаз и пунцового, чуть припухшего, нежного рта.       — Я не отдам тебе ни Эриха, ни детей, — проговорил, наконец, шатенчик глухо, откладывая заготовку для похлебки и впиваясь в рыжую огромными колючими зрачками. — Уходи по-хорошему, пока живая.       Арша про себя закипела яростью и поспешила подняться.       — А если не уйду, то что? — осведомилась она, надменно вздернув бровь, стряхивая с юбки налипшие соринки. — Отравишь, сонной в ухо иглу загонишь?       Младший муж хромого вождя продолжал смотреть тяжелым, давящим взглядом.       — На твой выбор, женщина, — ответил он почти равнодушно. — Но я тебя предупредил: останешься — умрешь. Повидай ребятишек, и убирайся, откуда приплыла.       И — улыбнулся, блеснув в полумраке ровными белоснежными зубками, спокойно и холодно: как и должна улыбаться смерть.       Аршу передернуло второй раз за день. Позабыв про гордость, рыжая подхватила подол повыше и буквально вылетела на улицу.       Она вполне успела сообразить — мальчишка не шутит.       Дари коротко и хищно ухмыльнулся в спину наложившей со страху в штаны бабе и продолжил шкурить морковку с репкой. Шатенчик и вправду отнюдь не шутил, грозя рыжей убийством, уже вынес свой собственный приговор неверной жене хромого бородача и исполнил бы его, не сомневаясь и не дрогнувшей рукой.       Слишком сильно бывший раб успел полюбить Эриха и ребятишек. Настолько, что и сам бы за них умер. И — не Арше было с ним тягаться чувствами.