Львиными тропами

      Эрих сидел на берегу реки, понемногу отхлебывал из меха брагу и вспоминал, как все замечательно начиналось…       «Стоял чудесный, теплый летний день. Легкий ветерок шевелил зеленую листву, принося из степи ароматы трав и цветов, пели птицы, порхали яркие бабочки. Парень и девушка, взявшись за руки, мчались к реке по широкой, утоптанной тропе. Их стройные, мускулистые, едва прикрытые одеждой тела покрывал ровный золотистый загар, выгоревшие почти добела, — русые, связанные в воинский хвост — у юноши, и медно-рыжие, свободно распущенные, у его подруги, — волосы развевались на ветру. Пара просто дышала здоровьем и счастьем.       Добежав до воды, влюбленные торопливо разделись и нагишом бросились в реку, взметнув целый фонтан брызг. Первой вынырнула девушка; убрав с лица налипшие кудри, она легла было на воду, собираясь отдаться течению, но тут же с визгом забилась — поднырнув снизу, юноша ущипнул ее за бедро.       — Ты… — выдохнула девушка, отплевываясь.       Юноша рассмеялся и привлек возлюбленную к себе. Девушка обвила руками его шею.       — Ты меня напугал! — проговорила она с очаровательным укором, глядя в глаза возлюбленному, и молодой воин, не удержавшись, поцеловал ее в полуоткрытые алые губы. Девушка страстно ответила. Некоторое время пара целовалась, то уходя под воду, то всплывая на поверхность.       Наконец, рыженькая высвободилась, и, погрозив своему спутнику пальчиком, сказала, слегка задыхаясь:       — Эрих, ты меня утопишь!       Эрих попытался снова заключить ее в объятия, но девушка нырнула, и его руки схватили лишь пустоту.       Через мгновение он сам неожиданно для себя ушел с головой под воду — его возлюбленная ухватила его за ноги и потянула вниз. Извернувшись, Эрих поймал девушку за талию, но та выскользнула верткой рыбкой и показала вверх — хватит, мол, всплываем!       Оказавшись на поверхности, влюбленные еще немного порезвились, брызгаясь, и легли на воду — отдохнуть. Закрыв глаза и взявшись за руки, они наслаждались нежными прикосновениями воды и солнца.       Потом юноша позвал:       — Арша?       — Да, о, муж моего сердца! — встрепенулась девушка.       — Скажи, что ты меня любишь… — попросил Эрих.       — Больше жизни! — прошептала его подруга.       Русый воин, не долго думая, потянул жену к себе, но рыжая решительно оттолкнула его шаловливые руки.       — Нам пора возвращаться, — сказала она. — У меня нет для тебя обеда, о, муж моего сердца.       Эриху не было дела до обеда — его сейчас мучил несколько иной голод, но Арша, — пока, — относилась к своим семейным обязанностям очень серьезно. Пришлось подчиниться.       — Не спорь, о, муж моего сердца, — ворковала девушка, вытирая ему волосы большим льняным полотенцем. — Река никуда не убежит. Поедим, и вернемся…       Эрих не спорил. Одевшись, влюбленные снова взялись за руки и направились к раскинувшемуся неподалеку стойбищу.       Он и Арша поженились всего два месяца назад, и рыжая еще не знала, что уже беременна их первым сыном, Мавашем.       Куда подевалась ТА Арша, ласковая и воркующая? Исчезла, и следа не осталось…»       Хромой вождь хлебнул еще браги и горько вздохнул. Мужчина давно понял, что рыжая его провела, а демонстрируемые ею девять лет назад чувства были всего лишь умелой игрой хитрой лисицы, заманившей в сети самого завидного жениха племени, и все равно страдал: ведь он и вправду полюбил ее! И не догадывался, в ослеплении чувств, об обмане избранницы. А ведь мог, рыжая не раз себя выдавала…       «Арша выползла из тшуми сонная и растрепанная, потягивающаяся, в одной едва прикрывающей колени рубашонке. Неслышно ступая, она приблизилась к возившемуся у огня мужу и обняла его со спины.       — Как замечательно пахнет! — протянула мечтательно, и тут же удивленно вскинулась. — А откуда у нас рыба? — спросила.       Эрих лишь пожал плечами — из реки, вестимо…       Рыжуха фыркнула на поднимающийся от костра дым и выпрямилась.       — Есть хочу, — сообщила она.       Молодой воин с улыбкой протянул красавице ее завтрак.       — Возьми, — предложил.       Арша покрутила в пальцах прутик с сочащимися ароматным соком ломтями сома, придирчиво ковырнула что-то ноготком и сморщила усеянный конопушками носик.       — Эээ?.. — вопросила она недовольно.       И вновь Эрих пожал плечами. Ну запамятовал молодой воин, что его женушка чеснок не любит…       Юная женщина стряхнула ненавистную приправу в зеленеющую истоптанную травку, соизволила откусить кусочек угощения и несколько мгновений жевала с отрешенным видом, потом просияла удовольствием.       — Ммм, а неплохо! — похвалила она супруга, проглотив. — Ты — умничка!       Эрих зарделся счастьем, привлек возлюбленную к себе и поцеловал в нагретую солнцем пушистую макушку.       — Кушай на здоровье, — пожелал парень избраннице, — для тебя старался!       Арша шустро прикончила рыбку и потянулась за добавкой.       — Ой! — вдруг встрепенулась она, — а где лепешки?       Русый качнул хвостом и ответил, продолжая улыбаться:       — Ты ж не испекла с утра, вот и нету…       Рыжая немного отодвинулась и взглянула на мужа с укором.       — Я спала, — мяукнула красотка. — Потому и не испекла. Мог бы и сам… Тесто замесить — пол лучины!       Эрих чмокнул обожаемую нахалку и отстранил совсем.       Парень удивился — са-а-амую капельку…       — Арша, — вымолвил отличный воин, рыбак и охотник с пробуждающимся раздражением, — я и так делаю по хозяйству более чем достаточно, обеспечиваю тебя едой, стираю, даже ковры вчера выколотил…       Рыжая ужиком вывернулась из его объятий и вскочила.       — Ой! — воскликнула звонко и гневно, отшвыривая очищенный от рыбы прутик прочь и загораясь пятнами румянца. — Подвиг-то какой — ковры он выколотил!       Эрих попытался словить взбрыкнувшую невесть с чего красотку за подол рубашки, но промахнулся, и прелестница удрала обратно в тшуми. Озадаченный, парень почесался в разных местах и последовал за ней в полумрак жилища.       Арша ждала его, лежа на спине и развратно раскинув заголившиеся стройные ноги.       — Иди ко мне, о, мужчина моего сердца, — позвала юная женщина с одеял, облизывая губки кончиком алого влажного язычка.       Эрих застонал от нахлынувшего острейшего желания и ринулся раздевать соблазнительницу. На данный момент парень думал отнюдь не мозгом. А зря, ох, зря, великие духи степей… Не вгляделся получше в избранницу, не сумел заметить лжи на дне ее мерцающих зеленью очей…»       Когда пришел Дари? Хромой пропустил его появление.       — Эри, — окликнул парнишечка, и его узкие ладошки приласкали плечи впавшего в пьяную дрему любимого, — Эри, проснись!       Бородач непонимающе выпялился, захлопал осоловелыми веками.       — Чего тебе? — наконец вымолвил через усилие.       Дар смотрел с беспокойством и сочувствием.       — Идем домой, Эри, пожалуйста, холодно… — просил он, теребя супруга за рукав.       Мальчишка мешал предаваться воспоминаниям.       — А ну пшел вон отсюда! — рыкнул хромой, наливаясь мгновенной хмельной бессмысленной яростью. — Место свое забыл, младший?!       Бывший раб только и сумел, что вскинул руку, защищая лицо, и удар русого хлестнул его по предплечью. Что-то едва слышно хрустнуло, словно попавший под пятку сухой листик, и шатенчик с задушенным вскриком мУки шарахнулся прочь, уворачиваясь от летящего прямо в переносье второго крепкого кулака. Не успел — и кувыркнулся в песок, захлебнувшись хлынувшей из ноздрей алой кровью, скорчился, закрываясь не сломанной пока другой рукой…       Впавший в гнев Эрих навис над пареньком и сцапал его за воротник, приподнял: Дари, хватая воздух раскрывшимся в безмолвном вопле ртом, распахнул навстречу ресницы, в его кажущихся на бледной худенькой мордашечке огромными омутами тьмы очах плескал бескрайний, совершенно животный, неконтролируемый более разумом ужас загнанного убиваемого зверя. И — ничего, кроме ужаса…       …А потом на мужчину сверху грохнулось небо, и все перестало существовать. Даже тьма.       Эрих очнулся от холода, мучимый жесточайшим похмельем. Голова трещала, во рту стоял мерзкий привкус браги.       — Зачем я вчера так напился, о великие духи… — пробормотал он, пытаясь сесть.       Голова взорвалась дикой болью.       — Ох… — простонал бородач. — Ох…       С трудом разлепив веки, он все-таки сумел утвердиться в сидячем положении. Перед глазами все поплыло. Под руку попалась какая-то колючка и глубоко вонзилась в ладонь. Эрих долго, тупо смотрел на вредительницу.       — Я поранился… — наконец сообразил он, выдернул колючку из ранки и уронил на одеяла. — Мда…       — Зачем я вчера так напился… — снова пробормотал русый. — А, помню, кажется… Из-за жены! Она вернулась? Ох… Ох…       — Хватит жалиться! — раздался совсем рядом знакомый голос.       Бородач поднял опухшие тяжелые веки и, наконец, заметил сидящего рядом Кокана. Главный вождь был мрачен.       — Воды дай… — попросил мужчина друга. — Сушнячище…       — А ты пей поменьше, — холодно посоветовал Кокан, не пошевельнувшись.       Эрих застонал.       — Я сказал — хватит жалиться! — резко оборвал его воин-троеженец. — Ты хоть помнишь, что вчера творил? Или память отшибло?       — А что я вчера творил?..       Кокан вздохнул.       — Ты страшен во хмелю, — сказал он с укором. — И буянишь.       — Да ну?..       — Еще как «ну»! Ты Дари своего чуть не убил!       Незадачливый пьяница мгновенно протрезвел, даже головная боль как будто уменьшилась — только сейчас он заметил, что постель, на которой он сидит — единственная: одеяла и тюфяки шатенчика и детей исчезли.       — Эй, — проблеял, — а где?..       И замолчал, оглушенный навалившимся пониманием, сник под испепеляющим взглядом старшего вождя.       — Бросал бы ты пить, — попросил Кокан тихо. — Пожалуйста…       Русый только вздохнул. Если бы все было так просто…       Кокан кинул ему на колени флягу с водой:       — На, несчастье…       Эрих в несколько глотков опорожнил флягу и бессильно уронил руки на колени.       — Не могу, друг… — жалобно протянул он. — Худо мне… Арша, сука, кто вообще ее звал…       — Ага, — мрачно кивнул старший вождь и вскочил, — Арша виновата, разумеется. Именно из-за нее ты напился в дрова, напугал Дари до полусмерти, сломал ему руку и разбил лицо, да? Здорово оправдался, молодца просто. А ты в курсе, драгоценный, что твой мальчик со вчера молчит? Как от тебя его вырвали — ни словечка, бедняжечка, не сказал, только смотрит?       Хромой передернулся       — Не помню… — едва слышно прошептал он, стискивая голову руками. — Не помню ничего…       Многоженец-вождь сплюнул между его ступней с нескрываемым осуждением.       — Конечно, не помнишь, — ответил он более чем жестко, и велел. — Прекращай скулить — не баба, вставай, приводи себя в порядок, и топай исправляй, чего нарубал!       Эрих слабо кивнул, с трудом поднялся и, шатаясь, принялся умываться из ведра. Как вымаливать у младшего мужа прощения, он не имел ни малейшего понятия. Подарочком-браслетом, пусть и усыпанным самоцветами, тут не отделаешься…       Эрих уже почти вышел, когда полосу вливающегося в дверной проем света пересекла тень. Дари вшагнул в тшуми и замер почти у порога, его правая, пострадавшая, рука, привешенная на цветастую косынку, покоилась в лубке, вокруг глаз маской пугающе чернел огромный кровоподтек, переносье распухло, из ноздрей торчали засохшие коричневым тряпочки.       Мужчина и юноша некоторое время смотрели друг на друга, потом губы шатенчика шевельнулись, и он проговорил хрипло, буквально вытолкнув из сведенного судорогой горла:       — Я развожусь с тобой, Эрих.       Произнесенное осыпалось между бывшими теперь супругами остывающим пеплом.       Русый воин дернулся к любимому, протестуя, но Дар отступил назад, по-прежнему не отводя горящего степным неукротимым пожаром взора.       Он медленно поднял здоровую руку и стянул с головы свадебный подарок мужа, налобную бисерную повязку, с которой не расставался ни днем, ни ночью, разжал пальцы — и украшение с едва различимым шорохом упало на войлоки. Следующим, не менее решительным движением, шатенчик распустил косу, знак принадлежности избраннику.       — Я любил тебя, вождь, — проговорил юноша почти неслышно и настолько горько, что у Эриха сердце оборвалось в пятки, — увы, кончено.       …Удерживать его не имело смысла. Ну, русый и не стал.       Едва Дар вышел, потрясенный до самых глубин души, терзаемый запоздалым раскаянием справедливо брошенный старший муж рухнул на пол и остался лежать ничком, полностью раздавленный, взвыл в закушенное предплечье осиротевшим волком.       Хромой мечтал умереть, прямо здесь и сейчас. Без Дари жизнь для него утрачивала смысл.