Львиными тропами

      Эрих пил в опустевшем тшуми уже четверо суток, нечесаный и грязный, в заляпанной золой и вином одежде, по-черному: ведь Дари, тоненький медовоокий лапочка Дари, любимый и ненаглядный, от него ушел, и не просто ушел, еще и детей забрал! Хромой прекрасно знал, где может найти бывшего младшего мужа с ребятишками — те всей компанией обретались у Намара, нянчили малышей Алии и Мэйры, родившихся чуть более четырех седмиц назад, но… Сунулся раз, и получил мощнейший разворот-поворот: шаманка и кудряш поленьями по стойбищу гоняли, лупя, куда попадет.       Наука пошла впрок, и хромой более не пытался вернуть разорванные отношения, предпочел заливать горе хмельным ягодным соком. Сидя в тишине у выстывшего очага, мужчина думал о Дари и детях. Вождя грызла тоска. Сейчас он был бы рад кому угодно, даже Арше. И — Арша пришла, словно услышав. Робко поскреблась, скользнула в нетопленное темное жилище и обняла того, кто когда-то был ей мужем. От женщины пахло козьим молоком и сухой травой, ее руки были нежны, губы — требовательны, грудь удобно легла в ладони мягко-упругой тяжестью, обещая покой, и бородач — не оттолкнул. Он давно разлюбил эту рыжую взбалмошную дуру, и ничего ей не простил, но не стал отказываться от предложения тела.       А большего ему Арша дать не могла, потому, отымев, мужчина накостылял малость красотке по шее за прошлые обиды, а когда та убежала, в слезах, допил последнее оставшиеся в кружке вино и завалился в постель. В его спутанной вороньим гнездом бороде застряли соломинки и крошки пищи, желудок скручивало тошнотными спазмами, заснуть не удавалось…       Проснулся Дари от того, что кто-то орал рядом. Парнишка подскочил и распахнул ресницы — узнал голос Эриха. Вокруг закопошились побеспокоенные дети, залепетали испуганную невнятицу.       — Выходи, Дар! — прокричал хромой, и тшуми затряслось — похоже, мужчина лупил по нему кулаками. — Выходи, мелкая дрянь, кому говорят! Я сейчас все разнесу на хуй!       А потом, вдруг, кожаный полог дернулся, и через него прорвался кусок остро заточенной стали — не сумевший в темноте найти входа пьяница решил проделать себе дверной проем самостоятельно. Пара движений клинком, и он ввалился внутрь, наполняя воздух перегарной вонью, пошатнулся и ухватился рукой за обрывки только что бывшей стеной уютного жилища кожи, чтобы не упасть. В упор глядя на сидящего, придерживающего у горла здоровой рукой ворот рубахи шатенчика налитыми кровью мутными глазами, мужчина оскалил зубы и спросил с явно различимой угрозой:       — Ну?!       Разбуженные дети дружно завизжали — их отец был страшен. Дар взметнулся и взлетел на ноги, закрыл ребятишек собственным телом; предплечье в лубке отозвалось яркой вспышкой боли, а сердце забилось о ребра плененной птицей.       — Зачем ты пришел? — спросил паренек, справившись с нахлынувшей дурнотой и гордо вскидывая перед бывшим мужем растрепанную простоволосую голову. — Уходи. Ночь давно.       Эрих одним прыжком оказался рядом и сцапал юного храбреца за грудки.       — Ты! — рыкнул он, встряхивая бывшего младшего мужа. — Гордишься, да?!       Бороться не имело смысла — бородатый был намного сильнее. У Дари перехватило дыхание от резкого запаха вина, глаза застлала пелена слепого ужаса… Но — у мужчины был нож, а под ногами верещали дети! Лишь ради детей паренек не отвернул лица.       — Отпусти, — проговорил он хрипло, борясь сам с собой, чтобы не впасть в панику.       Эрих хохотнул — коротко и страшно, перехватил не желающего сдаваться парнишку за волосы у затылка, намотал на кулак мягкие струящиеся меж пальцев пряди и медленно, с наслаждением преодолевая сопротивление, заставил опуститься на колени.       — Вот! — заявил пьяный. — Мальчишечка! Красивенький, стройненький мальчишечка! Хочешь, вторую руку сломаю тоже, лапочка моя?       Дари молчал, глотая прорвавшиеся непрошенные слезы.       — Отвечай, когда тебя спрашивают! — прикрикнул хромой, приподнимая колотящегося ознобом парнишку с пола, опять-таки за волосы, и грубо тряся. Дари жалобно вскрикнул, пытаясь отвести от шеи острие клинка.       — Тихо! — рявкнул на него пьяный, и выдал. — Я тебя ненавижу, мелкая ты тощая дрянь, предатель!       …Из-за ведущей на семейную половину занавески за расправой огромными безумными глазами наблюдали Мэйра и Алия. Обе женщины совершенно растерялись и боялись приближаться — ведь Эрих прижимал к горлу Дари нож. Одно движение нетрезвой руки… И Намар, как назло, не вернулся с охоты!       Хромой, наконец, соизволил заметить зрительниц. Выпустив волосы бывшего младшего мужа, мужчина отпнул попавшегося на пути ребенка, — Лика ахнула и откатилась, — и шагнул к ним.       — Чего выпялились, коровы?! — рявкнул зверь в нем, замахиваясь оружием.       Миг, и уже почти попавшая под удар Алия отлетела прочь. Оттолкнувший молодую мать Дар коротко всхлипнул, принимая в живот длинное острие, широко распахнул ресницы, и начал падать…       Подхватить его было некому. Ничего не понявший Эрих выдернул нож и воззрился на скорчившегося у ступней паренька; того рвало кровью.       …А потом, толчком под дых, до бородача дошло. Отчаянно вскрикнув, он выронил окрашенное алым оружие и рухнул перед возлюбленным на колени.       Дар смотрел снизу, просто смотрел, прощаясь, туманящимися влагой и запредельным страданием очами; вдоволь навидавшийся смертельных ран, знал, бедный, что для него жизнь, увы, закончилась, и чуда не случится…       Дари лежал на одеялах, куда опустил его протрезвевший от ужаса содеянного Эрих, и стонал, зажимая обильно кровоточащую рану на животе. Мэйра осторожно отвела его ладошки и задрала к груди рубашку. То, что львия увидела, заставило ее пошатнуться.       — Дар, — позвала шаманка. — Тебе очень больно?       Раненый открыл глаза и искривил белые искусанные губы.       — А ты-то как сама думаешь? — прошептал парнишка с усилием.       Мэйра не думала — она знала. Укрыв умирающего поданной Алией курткой, львия вынула висящий на поясе нож.       — Зачем? — вскинулся Эрих.       Шаманка на мгновение прикрылась веками.       — Добью, — ответила обманчиво спокойно, — зачем понапрасну его мучить?       Хромой взвыл, оттолкнул лекарку и закрыл раненого собой, распахнул руки.       — Нет! — выдохнул он. — Кошка, не смей!       Мэйра взвилась пантерой и выпустила когти.       — Раньше надо было волосы на башке драть, а не оружием махать, — прошипела молодая мать, — и не пришла б сейчас беда! Рана абсолютно смертельна! Если кровь остановится, Дар протянет еще дней пять и умрет в мучениях!       Но бородач не отступал.       — Не дам! — прорычал обезумевший от горя брошенный муж и убийца.       Мэйра только головой покачала, вздыбливая шерсть.       — Как знаешь, — промолвила она сквозь зубы, тихо и яростно. — Но его страдания останутся на твоей совести.       И вышла, точнее, вылетела из тшуми, а Эрих вновь склонился над раненым. На мужчину было страшно смотреть — Дари, его Дар, такой родной, такой красивый и юный, бился беспомощно и рвал кровью, а он — вождь, сам его зарезал, вот этими руками…       — Дари, — шептал бородач, прижимая к себе всхлипывающего от боли, захлебывающегося алой рвотой любимого. — Мое сердце, не умирай…       Но шатенчик все равно умирал. Ему становилось хуже и хуже. Потом кровотечение, вроде, ослабело, раненый затих и задремал.       Ему ненадолго стало получше, потом боли резко усилились. К полудню раненый уже кричал в голос, корчась на одеяле и обхватив руками живот. Его опять рвало — чем-то черным и вонючим.       — Эри… — умолял несчастный. — Эри, больно… Помогите…       Эрих уже жалел, что не позволил Мэйре докончить начатое им же, а Дар кричал так жалобно… Слушать это было совершенно невозможно.       — Больно… — стонал умирающий в полубреду. — О, пожалуйста, больно, огнем жжет…       Шаманка вернулась с темнотой и присела рядом.       — Я попробую совершить чудо, — сказала она почти помешавшемуся вождю. — Но тебе придется мне помочь, Эр.       — Я готов на что угодно, — ответил ей хромой. — Даже на пытки и смерть — только спаси!       Шаманка тихонько зарычала и прянула ушками.       — Неужели ты так сильно его любишь? — удивленно мяукнула она. — Почему тогда бил?       — Больше жизни, — вздохнул бородач. — А бил… Даже не напоминай…       Мэйра кивнула.        — Хорошо, вождь, — мурлыкнула. — Я попытаюсь. Но предупреждаю — я воспользуюсь именно пыткой, чтобы получить необходимую силу, так проще всего, и тебе, милый, будет очень больно. Так больно, как никогда еще не было. Выдержишь?       Эрих горько усмехнулся.       Львия развела ушки в стороны.       — И еще одно, — добавила, обнажая клыки, — ты больше не пьешь, чем бы ни закончилось сегодня дело. Это — мое условие. Выпьешь хоть глоточек — сама тебе горло перережу.       — Найр, — позвала шаманка жмущегося поблизости незаметно подошедшего брата. — Ты знаешь, что делать — готовь инструменты и костер.       Найр исчез. Через пару лучин он вернулся.       — Пошли, — велел Эриху, мрачно скалясь. — К реке.       Мэйра тенью скользнула следом.       За ними Миха на руках нес завернутого в плащ Дари; парнишка пребывал без сознания.       На берегу, в паре шагов от пылающего огня, рядом с распростертым на мехе Дари, гривастый лекарь накрепко привязал мужчину к дереву.       — Кричи, если хочешь, — сказал он хромому и подал сестре бубен.       Найр достал из костра пылающую головню и вопросительно глянул на Мэйру. Та едва заметно кивнула, и обряд начался.       …Эрих кричал, срывая голос, и корчился в путах, из его глаз бежали слезы. Шаманка не обманула — еще никогда в жизни воину не приходилось испытывать подобного кошмара. Найр доставал из костра новые и новые головешки, пахло горелым мясом, а пытка длилась и длилась. Уже начало светать, Мэйра все плясала, выбивая на бубне ритм, пила боль хромого, и кисти ее рук медленно и неотвратимо наливались голубоватым светом. Когда сияние стало почти нестерпимым, львия отшвырнула бубен, наклонилась к умирающему Дари и прижала ладони к его напряженному окровавленному животу. Парнишка вскрикнул и забился, но шаманка держала крепко. Сияние мигнуло и погасло.       — Все, — выдохнула Мэйра, оседая в ногах раненого кучей тряпья. — Больше ничего сделать нельзя…       Найр с тревогой посмотрел на сестру и бросился отвязывать Эриха.       — Великие духи, — прошептал освобожденный бородач, падая на колени, и его вырвало. Найр оставил его и бросился к лишившейся чувств шаманке.       Хромой копошился в песке и не мог подняться.       — Дари… — простонал он, и отключился, провалился во тьму.       Когда Эрих очнулся, вовсю сияло солнце. Рядом, кутаясь в меховое одеяло, сидел Дари и прихлебывал из кружки; парнишка выглядел, как после тяжелой болезни, но умирать явно передумал.       — Привет, — сказал ему хромой.       Дар отставил кружку и кивнул, холодно и отчужденно.       — Люблю тебя, — сказал ему бородач, но шатенчик лишь покачал головой. Эрих смотрел на него и подыхал от отчаяния.       — Прости, но мне это не нужно, — прошептал бывший младший муж, с трудом поднялся и побрел прочь. Хромой остался один.       — Мой Дари… — едва слышно вздохнул мужчина, смахивая слезы. — Главное, что ты живой…       Шатенчик не обернулся.       Эрих смотрел, как уходит его любовь, и отчаянно, беззвучно плакал — он знал, что сам во всем виноват.