Львиными тропами

      Намар вошел в тшуми и аккуратно поставил у порога ведра с водой. Парень невольно поморщился от режущего уши младенческого крика — он не спал третью ночь подряд, но деваться было некуда — не выгонишь же Алию и Мэйру с малышами?       …Шаманка лежала пластом почти седмицу, слабая и вымотанная почти до смерти последним совершенным колдовством, спасшим жизнь Дари…       На одеялах у очага возилась Намата — хлопотала сразу над тремя крохами, близняшками-львинками и человечком, сыночком Алии. Она повернула к мужу бледноватое, отекшее «беременное» лицо и обрадовалась.       — Как ты вовремя! — похвалила. — Помоги мне с Марэком, пожалуйста — орет, ротик не закрывается…       Намар подхватил протянутого заходящегося в крике пушистого мальчика, осторожно пристроил его на плечо и начал укачивать.       — У него зубик режется, — сообщила Намата. — Вот и плачет.       — Зубик? — удивился кудряш. — А не рано? Ему ж шесть седмиц только!       Молодая женщина пожала плечиками.       — Ты это зубику скажи, — предложила она.       Намар поглядел на хнычущего сына кота и спросил со всей возможной серьезностью:       — Зубик, ты зачем режешься так рано?       Намата рассмеялась и поцеловала обоих. Потом погрустнела.       — Я замучилась, — сказала она тихо. — Поскорей бы Мэйра поправилась…       — Скоро, — ответил любимой кудряш. — Найр говорит, еще луна, и начнет вставать. Дотерпишь?       Намата кивнула и украдкой смахнула слезы.       — Всего луна, — вздохнула она. — Так мало!       — Так мало, — подтвердил молодой воин.       Ребенок на его плече затих. От его маленького тельца шло живое, влажное тепло.       — Мы погуляем, — попросил парень. — А ты пока отдыхай.       Беременная благодарно улыбнулась мужу и легла.       Придерживая чужого сынишку, Намар неторопливо зашагал вокруг тшуми.       — Спи, карапузик, — едва слышно говорил он малышу. — Все дети должны спать. А еще все дети очень любят ездить на мужском широком плече. Им там уютно и удобно. Мужчина ходит туда-сюда, и детей качает и укачивает, их глазки закрываются…       Марэк закрыл глазки и зачмокал, посасывая кулачок.       — А пока детки спят… — продолжал ворковать кудряш. — Они растут и набираются сил…       Львинок спал, уткнувшись лобиком ему в ухо.       Осторожно, чтобы не разбудить младенчика, Намар вошел в тепло жилища, прилег рядом со спящей женой и тоже задремал, устроив дитенка кота у себя на груди. С малышом было удивительно спокойно…              Проснулся Намар от ощущения холодной влаги. Рубашка на груди была мокрой и подозрительно попахивала. Маленький Марэк не спал. Лежа на животе, он разглядывал человека внимательными ярко-зелеными круглыми глазенками и пускал пузыри.       — Ах ты писюка! — засмеялся кудряш, сообразивший, наконец, в чем дело.       Ребенок гугукнул в ответ.       — Как тебе не стыдно! — укорил Намар карапузика. — Всего меня описал!       Но львинку не было стыдно. А вот мокро и неудобно — было. Перестав улыбаться, малыш оттопырил нижнюю губку и открыл ротик, собираясь заплакать…       — О, только не ори! — взмолился кудряш. — Ты очень громко орешь!       Марэк хныкнул, развел в стороны ушки, набрал в легкие побольше воздуха и испустил первый — пробный вопль. Молодой охотник и воин торопливо опустил сына кота на одеяло и попытался перепеленать, но с непривычки у него ничего не получалось. Львинок вопил и дрыгал ножками. Тогда Намар смирился и просто стянул с него одежонки. Оказавшись голопопым, младенчик мгновенно успокоился и разулыбался.       — Ты — дикое существо, — прошептал кудряш, щекоча крохе пухленький покрытый нежным шелковым мехом пузик. — Почему не хочешь пеленку?       «Дикий» полуторалунный Марэк громко засмеялся и запустил ручонки парню в волосы — ему было хорошо.       — Надо бы тебя сполоснуть, — решил Намар. — Ты, мой дружочек, пахнешь! Да и я — тоже…       Стянув обмоченную сыном кота рубашку, воин-нянь наскоро прополоскал ее в одном из ведер и повесил сушиться. Ребенок смотрел с интересом. Обтерев малыша влажной тряпочкой, кудряш предпринял очередную попытку его запеленать. Львинок немедленно поднял крик.       — Ты неправ, — уговаривал его парень. — Одеяло сухое, а ты его намочишь! Намата будет ругаться…       Младенец вопил. Ему не было дела до одеяла. В конце концов его плач разбудил Намату.       — Буду ругаться! — подтвердила она, забирая ребенка и ловко одевая на него сухую пеленку и ползуночки.       Марэк еще немного покричал и смирился.       — Где твоя рубашка? — удивилась молодая женщина, зевая.       — Сохнет…       — Аааа… — кивнула Намата, так ничего и не поняв. Проснулась вторая львинька, Шэара, и тоже заплакала. Намата перепеленала ее и унесла к кормилице в соседний тшуми.       — Постираешь? — спросила она у мужа, уходя.       Намар подобрал детские вещички в корзину и отправился к реке. Через пол лучины тряпочки уже сохли, развешенные на ветвях кустов.       Кудряш вернулся к сыну кота — ребенок крепко спал. Вскоре пришли Дар и Алия, приволокли на пару подойник молока и Шэару заодно. Уложив сытую, сонную львиньку, шатенчик прилег рядом с малышней, и сразу отрубился, слишком пока слабенький, не оправившийся после ранения, а Алия присела к очагу чего-то шить.       — У тебя очень красивый ребенок, — сказал ей Намар и, наклонившись, зарылся кончиками пальцев в покрывающий затылок Нори пушок.       От крохи пахло молоком и травой, и он был похож на своего сбежавшего с котом папашу.       — Только не разбуди, — попросила Алия.       Парень что-то пробурчал и вздохнул — всегда любивший детей, он уже успел привязаться к малышам.       Алия свернулась калачиком и задремала. Налюбовавшись на Нори, Намар встал и пошел прогуляться — ему больше не хотелось спать.       В стойбище было спокойно. Костры догорали.       Застыв в неподвижности, человек долго следил за крадущимися по степи тенями. Вот бредет стадо овец… Пара шакалов промелькнула — хищники пробежали мимо, не останавливаясь. Это — гиена, замерла и принюхивается… А вдалеке стая диких собак гонит оленя. Похоже, что не догонит… Эххх…       Немного побродив и соскучившись, кудряш сдался, вернулся в тшуми и примостился было напротив Алии к огню, мастерить стрелы, но тут его окликнула Мэйра.       — Нам, — мрачно выдала шаманка, — сходи-ка к Эриху. Беда у него, чую.       Кудряш надел обратно куртку и потопал к Эриху.              Эрих замер, нахохлившись, возле темного очага и кутался в меховое одеяло. У его ног валялось пустое кожаное ведро.       — Закрой полог, дует, — попросил он странно чужим голосом и закашлялся.       Озадаченный Намар присел рядом с вождем на корточки и спросил, пытаясь заглянуть тому в лицо — неужто опять напился, но нет, хмельным не пахло.       — Эй, ты чего? — спросил юноша.       Хромой поплотнее закутался в одеяло.       — Ты не поверишь… — проговорил он неуверенно. — Простыл…       Кудряш недоверчиво хмыкнул — бородач всегда отличался отменным здоровьем.       — Простыл? — ошалело протянул молодой воин.       — Ну да, — кивнул Эрих; его била крупная дрожь. — Я… апчхи! с берега упал… апчхи… в реку… голова чего-то закружилась… А вода… такая ледяная… Апчччхи! ААпччччхи!       — Ну ты даешь, вождь… — только и смог вымолвить кудряш. — Так ты что, взаправду заболел?       Хромой горестно вздохнул и раскашлялся.       Намар пощупал воину лоб — горячий…       — Да у тебя жар! — воскликнул он.       Бородач пробормотал что-то невразумительное и еще больше нахохлился.       — А почему без огня сидишь? — не успокаивался кудряш.       Эрих молчал, уставившись куда-то себе под ноги, потом буркнул:       — Еще и ожоги горят, будь он неладны…       Намар поглядел с невольной жалостью.       — Иди-ка ложись, — попросил юноша, трогая шмыгающего носом вождя за плечо. — Я тебе сейчас чаю сварю…       — Воды нет, — в ответ прохрипел Эрих.       — А чего не сходил?       — Апчхи! Ноги не держат…       Кудряш аж присвистнул.       — Да ты ж совсем никакой! — ужаснулся он. — Ну, вождь… Давай быстро в постель, лечить тебя буду!       Хромой, шатаясь и кашляя, кое-как дополз до спальника и лег, кутаясь в одеяла — его колотил озноб.       Намар принес воды, разжег огонь в очаге и сварил липового чая с медом и малиной.       Эрих трясся под одеялами.       — Пей, давай! — велел ему юноша, сунув под нос кружку с горячим чаем. — Хоть малость согреешься…       Стуча зубами о край кружки, бородач с жадностью отхлебнул целебного напитка.       — Спасибо, друг… — искренне поблагодарил мужчина. — То, что нужно!       Намар налил ему еще. Продолжая трястись, Эрих потихоньку пил.       — И чего меня так развезло? — удивлялся он, клацая зубами. — Старею, что ли?       — В каком таком месте? — поинтересовался кудряш.       — Во всех, — вздохнул хромой. — За тридцать уже, однако…       Юноша рядом только пожал плечами.       — Не раскисай, дедуля, — попросил. — У тебя дети!       Эрих зевнул — похоже, питье, наконец, начало действовать.       — Жарко стало, — пробормотал он, скидывая одеяла. — Жарко, это хорошо… Жарко — это лучше, чем холодно…       И почти сразу уснул.       Намар вздохнул с облегчением и поковылял искать Найра: надо было сообщить лекарю о болезни вождя.       К вечеру хромой расхворался окончательно. Лежа под горой меховых одеял, бедняга трясся в ознобе, стуча зубами, хрипло кашлял и тихонько стонал — у него ломило все тело. Найр прислал ему в сиделки Миху, и рыжий, пусть и без особой охоты, перебрался ночевать к покинутому близкими бородачу — ну не мог же больной остаться совсем без помощи?       — Эх, — сокрушался хромой воин, — даже дети меня видеть не хотят…       Миха морщился. По его мнению, дети Эриха поступили правильно.       Бородач провалялся трое суток. Ни ребятишки, ни, тем более, Дари, его так и не навестили, лишь Арша заскочила дважды ненадолго и принесла меду и лепешек.       Вождь пожинал им же взращённое одиночество.