Львиными тропами

Вскоре после полудня к Эриху прибежала дочка Кокана, Ласка, и позвала дядюшку на Совет Старейшин. Не удивленный бородач отложил работу, — оперял стрелы, — и последовал за девчонкой. Мужчина ковылял, спотыкаясь, тяжело опираясь на палку — жутко болело калечное бедро… …Они застыли изваяниями, в полном составе, вокруг костра: шестеро людей и столько же львинов, самых уважаемых, самых мудрых, сидели на чурбачках, грели ладони о кружки с чаем. Для Эриха место приготовлено не было. Когда бородач приблизился, ему на встречу поднялся Кокан, единственный в группе, не убеленный покамест сединой. — Вот что, брат, — проговорил мрачно, хмуря густые брови, давя свинцово-серым, будто грозовое небо, взглядом, и его речь сопроводили согласные сдержанные кивки Остальных. — Ты общим решением племени признан недостойным более носить браслет вождя. Это не я сказал — те, кто раньше следовал за тобой. Да чего там долго рассусоливать — твои собственные младший супруг и дети отказались от тебя, убийца, грязная пьянь. Сдай знак почета, и уходи с миром. Сумеешь доказать, что вождь — получишь его обратно. Только так. Ожидавший чего-то подобного хромой, теперь — просто воин, вздохнул, сцепив зубы, медленно стянул с запястья не желающее слезать тяжелое чеканное бронзовое обручье, вложил его в требовательно протянутую руку Старшего и, по-прежнему не проронив ни слова, понурив бедовую голову, побрел к реке. «Сам навлек на себя позор, винить некого…» Лишь детей ему было жаль, затыкают, бедняжек, затюкают. На ведущей к воде тропе мужчина столкнулся с вождем торговцев, привезшим Аршу. Русый чужак толкнул нечаянно хромого плечом, коротко бросил извинение и помчал дальше. «Куда это его несет, — отрешенно подумал Эрих. — Прям словно на пожар…» Торгаш исчез за поворотом, и бородач тут же про него забыл. На берегу мужчина увидел Алию, молодая мать в каскаде рассыпавшихся богатых черных локонов полоскала стирку, одна. Заметив хромого, дочь Шкуры побледнела в испуге и вскочила, закрываясь пустой корзиной. — Не приближайся ко мне! — пискнула задушенно, пятясь и умоляя расширенными зрачками. — Я закричу! Эрих крякнул, опускаясь на ствол вдавленного в песок принесенного недавним паводком толстого ясеня; дерево еще не успели распилить на дрова, но участь плавника уже была предрешена. — Я не притронусь к тебе и пальцем, Алия, — просто сказал развенчанный вождь. — И тогда не хотел, так получилось… Бывшая невеста Хорэя отвела с лица непослушные, блестящие шелком пряди и недоверчиво прищурилась. — Я помню всё, — промолвила она с усилием, трясущимися губами. — Кровь Дара до сих пор на твоих руках, гадина. Обычным мылом ты ее не отмоешь. Можно подумать, Эрих спорил: сам понимал, не маленький, и без Алии, и сердце по утраченной семье уже до ошметков истерзал. А толку? Дари с детьми пустыми сожалениями не вернешь… — Я заплатил за собственную глупость страшную цену, — сдержанно-горько ответил мужчина продолжающей прятаться за тонким щитом из ивовых прутьев брюнетке, — но — да, именно ты более чем в праве меня судить, ведь тот нож тебе предназначался. Не вмешайся Дар, над тобой бы пела Мэйра, моля духов совершить невозможное… Алия содрогнулась, на миг нырнув в недавнее прошлое, и засверкала раскосыми, темными, словно уголья, очами. — Одержимый вином, — выплюнула молодая женщина с ненавистью худшее проклятие степняков. И вновь Эрих согласно кивнул, и остался сидеть, нахохленный, подавленный, опустив набухшие веки, тоскуя. В тшуми его не ждали родные у очага. Никто он. Не муж, не отец, не вождь. Не изгнанный из племени изгнанник. Почитай, мертвый… Алия покончила со стиркой и помаленьку успокоилась. Сложила в корзину последние вещички, выпрямила натруженную спину, потянулась, разминая затекшие мышцы поясницы, поправила на набухшей молоком груди сбившуюся рубаху… Хорошо. Можно топать в стойбище, да и Нори, крошка, наверняка уже проснулся, голоден и возмущается, требует мать. Крепкая мужская, остро пахнущая железом ладонь накрыла рот молодой женщины и прижалась плотно, лишая дыхания, чужие пальцы сзади, у шеи, грубо вцепились в пышные волосы, оттягивая голову назад. Алия забилась, вырываясь перепуганной, угодившей в силок пичугой, короткий прицельный удар чем-то твердым в висок, и — темнота рухнула, погребая… …Очнулась гордая дочь Шкуры связанная, на дне лодки, в окружении чужих, обутых в сапоги с каблуками, ног: такие носили торговцы. Повозившись, молодая женщина попыталась приподняться. Ее немедленно толкнули обратно, пинком в плечо, и надвинулся вождь торговцев. Мужчина улыбался сквозь бороду хищным, недобрым оскалом. Алия отшатнулась, и невольно приметила — у русого отсутствует передний верхний клык, а ранка в десне — совсем свежая, отекшая… — Свободная, говоришь? — пропел чужак со сдерживаемой яростью, обдавая вонью чеснока и вина. — Сама себе мужа выбираешь? Ну-ну… Ничего не понявшая кочевница продолжала отползать назад, извиваясь всем телом. Она уперлась затылком в борт лодки и замерла, широко распахнув ресницы, по ткани задравшейся до пупка рубахи плыли влажные молочные пятна. Торговец наступил, сгреб молодую мать за сбитые в ком волосы, приподнял, ахнувшую, и уронил небрежно. — Я хотел выкупить тебя за деньги, красавица, — рыкнул он зверем, — а ваш Кокан меня прогнал, еще и кулаком приложил на прощание. Наглец. Мужчина сплюнул сквозь дыру в ряду зубов, и Алия, уплывающим в панику сознанием, поняла: выбитый клык — работа Кокана, вступившегося за честь женщины племени. А чужак продолжил, растягивая распухшие с одного уголка губы в уже совершенно жуткой, обещающей кровь гримасе: — Ты заплатишь за мое унижение, красавица. Пусть твой Кокан попомнит, как отказывать честным людям… Алия заметалась, теряя последние остатки самообладания, и тонко, пронзительно, жалобно завизжала, когда мужчина вцепился в ее ворот и дернул лен в противоположные стороны, без труда разрывая рубашку на две половины. Налетевший ветерок приласкал обнажившуюся кожу кочевницы… Русый торговец жадным взглядом окинул открывшееся богатство свежей женской плоти, облизнулся и велел притихшим сотоварищам: — Правьте к берегу, ребята. Развлечемся чуток! Через пол-лучины лодка ткнулась носом в прибрежные камыши. Воющую, извивающуюся Алию подхватили, обнажая прямо на весу, швырнули на жесткую осеннюю траву, поддели под колени, потянули, распяливая сокровенное естество, она сопротивлялась отчаянно чужим жестоким рукам, кусалась дикой кошкой, но мужчины оказались, конечно, сильнее, сломили, распяли, вмяли в землю… — Кричи, — хохотнул вождь торговцев, приспуская с успевшего отвердеть паха портки, и вынул из них то, что у воинов-степняков принято называть гордостью. — Кричи, — повторил, накрывая тщетно мечущуюся, обреченную прекрасную женщину горячим потным мощным телом, — твой Кокан тебя все равно не услышит… Они натешились ею, вдевятером, и оставили валяться использованным грязными комком. Погрузились в лодку обратно, оплевав напоследок, и отбыли дальше по течению, чтобы более никогда не возвращаться. Алия долго лежала на боку, голая, замерзшая, изломанная чужой злобной волей, в крови и семени, подтянув к животу изодранные о камушки до мяса коленки. Кочевница не плакала, просто смотрела прямо перед собой тусклыми невидящими глазами. Когда начало темнеть, она словно бы очнулась, закопошилась, села, с трудом подпираясь подгибающимися в локтях, покрытыми свежими кровоподтеками руками. Теми самыми нежными руками, которыми когда-то, в прошлой, испарившейся утренним туманом жизни дарила ласки Рэю, которыми подносила к груди сынишку, рожденного от любимого. Промедлив несколько ударов сердца, молодая женщина окинула плывущим взором окружающие кусты, и ее расширенные, клубящиеся тьмой зрачки зацепились за валяющийся буквально в шаге кинжал. Оставили ли насильники оружие преднамеренно, издеваясь, в виде последнего привета, или просто обронили? Алия не знала, да ей, если честно, было без разницы. Тонкие пальцы с обломанными кровящими ногтями не дрогнули, обхватывая резную костяную рукоять, не желающая более жить опозоренная кочевница вскинула клинок, метя в ни чем не прикрытое горло, и последние лучи закатывающегося за верхушки прибрежных деревьев солнца ярко отразились от остро отточенной стали. Она ушла в мир духов, не сомневаясь в правильности конечного поступка, захлебываясь кровью, с проклятьем на разбитых губах. Ни лицо Хорэя, ни крошечная улыбающаяся беззубыми десенками мордашка сына не мелькнули в ее захлестнутом безумием мозгу. Шалун-ветер подхватил короткую брошенную предсмертную фразу и помчал в след уплывающей вдаль лодке, чтобы чуть позже небрежно уронить ее на девять голов существ, являвшихся людьми лишь внешне, а взошедший месяц подмигнул согласно, скрепляя оплаченный жертвой договор… Мужчинам-чудовищам не суждено было вернуться к своим семьям. Смерть уже готовилась взять их к себе.