Львиными тропами

Мяви бился на коленях у обнимающего его поперек груди Дара, отказываясь давать руку сидящей напротив Мэйре. — Не хочу! — верещал он. — Не буду! Аааа, больно! Дар смешливо фыркал, умостив нос в шерстку между теплых детских ушек. Уговаривала шаманка. — Мявонька, — ворковала молодая женщина, — это очень маленькая занозочка! Тебе не будет больно, обещаю! Комарик сильнее кусает… Львинок продолжал упираться. — Нет! — взвизгивал, дергаясь. — Нет-нет! Мой пальчик! Это могло продолжаться до темноты… Вошедший Намар некоторое время наблюдал, потом решил вмешаться в процесс. Отодвинув Мэйру, парень опустился на освобожденное ей место. — Мяв, — со всей возможной серьезностью обратился он к заливающемуся крупными слезами ребенку, — я тут случайно вчера слышал, так, краем уха, что ты просил Найра сделать тебе лук для охоты на птиц? Мяви встопорщил усики и мгновенно прекратил орать, прянул ушками. — Да, — подтвердил львинок, и добавил, очень грустно, — только Найр отказывается… Он сказал — времени у него нету… Кудряш понимающе покивал, поднялся и снял с колышка оружейной перекладины маленький лук с красной обверткой. — Такой? — спросил. Мяви широко распахнул мокрые ресницы и позабыл дышать, оказавшись столь близко от предмета давнего своего вожделения… А Намар закончил, пряча улыбку: — Я им не пользуюсь — вырос, и он ждет нового хозяина. Но, ты понимаешь, в чем дело, малыш… Это оружие — не игрушка, должно принадлежать лишь достойному, сильному духом воину… Игла чиркнула по детской коже, и заноза выскочила из ранки — львинок даже не пикнул. Покончив с колючкой, кудряш пересадил мальчонку на одеяла, потрепал по макушке и вручил заслуженный лук. Оставив Мяви восторгаться и вновь и вновь накладывать на тетиву стрелу, юноша взял ведра и отправился на реку за водой, и по дороге столкнулся с ковыляющим Эрихом. На мужчине лица не было. — Бросай ведра, мчи в стойбище, объявляй тревогу! — потребовал бывший вождь, преграждая путь клюкой. — Торговцы Алию увезли! Намар в изумлении раскрыл рот. — Как — увезли?! — ахнул в голос, в раз охрипнув. — А ты где был? Почему не вмешался?! Хромой вздохнул в истерзанную бороду. — Один, с палкой, против девятерых мечников? — уронил мужчина горько с кривящихся губ. — Так они бы меня в тех кустах в куски и порубали… Кудряш мотнул вьющимся крупными кольцами воинским хвостом, отшвырнул ведра прочь, стремительно развернулся на пятках и рванул к поселению. Успеть, догнать, может, еще не поздно?! — Они по воде ушли! — кричал Эрих в удаляющуюся широкую спину парня. — Готовьте лодки! …Воины опоздали, увы. Пока собрали достаточный по количеству отряд, пока погрузились, пока отчалили… Алию, а точнее, ее оскверненное, истерзанное бездыханное тело, заметили с лодок глазастые в темноте львины — оно белело неподвижным пятном у зарослей прибрежных камышей, примерно в трети пешего дневного перехода от стойбища. Первым спрыгнул на песок Миха, — рыжий хвост парня метался в свете факелов языком пламени, — подошел, пошатываясь, словно выпивший, опустился рядом с погибшей избранницей на колени и взял ее, мертвую, за запястье, просто так, ни на что не надеясь. — Теплая еще, — проговорил глухо, сдавленным горлом, и склонил голову, прощаясь. Скатившаяся по его щеке единственная слезинка замерцала, сорвалась и канула в истоптанную траву. А потом Миха вдруг вскинул лицо к завешенному тучами, обещающему скорый дождь небу и провыл дважды — коротко, низко, страшно… Так воет на камланьях шаманий рог, взывая к духам предков, так может выть смерть… Молодой воин подхватил из безжизненной, перепачканной землей ладони любимой залитый ее уже свернувшейся кровью нож, миг, и клинок полоснул по подставленному крепкому мужскому запястью. Брызнуло алым, свежим. — Я отомщу, Алия, — прошептал Миха, четко выговаривая каждое слово, — клянусь здесь и сейчас. Твои палачи измерят шагами длину собственных кишок. Новый порыв ветра коснулся плотно поджавшихся губ воина, жадно подбирая сказанное — духи степей приняли отчаяние осиротевшего, горящего ненавистью к врагам сердца. Рыжий вновь склонился над погибшей, накинул сверху поданный Шершнем плащ, — львинен тоскливо сопел, переживая за друга, — и сказал негромко и спокойно, но в его голосе отчетливо прозвенел металл: — Похороним ее завтра, у стойбища, под темной скалой. Парень аккуратно, словно боясь навредить, взял обвисающее стынущее тело на руки, вернулся, спотыкаясь, в лодку, опустил мертвую на дно и присел на скамью рядом. Дернулся к соплеменникам застывшей бледной маской лица, скривил рот в гримасе — и вскрикнул резко, с сумевшей таки прорваться мУкой: — Чего стоим?! Чего ждем?! В погоню! Опомнившиеся воины попадали на свои места и схватились за весла. Сорок гребцов на трех лодках мчали сквозь ночь. Они жаждали убивать. Уложившая младенчиков Мэйра сидела у очага и смотрела в огонь. Пустые руки шаманки, сложенные на коленях, мелко дрожали. Дари подошел и опустился подле на икры, по-птичьи склонил на бок простоволосую голову. — Ты что-то видишь, — проговорил шатенчик негромко, не спрашивая, утверждая. Львия медленно подняла огромные, подернутые мутью глазищи, словно нехотя, разомкнула губы и уронила: — Желтокожие люди. Их много. И резко, без предупреждения, рванулась и схватила парнишку чуть ниже локтя. Дар ахнул, пронзенный ослепительной обжигающей изнутри вспышкой, и провалился в чужое предсказание: «…всадники на крепких степных лошаденках, мчащиеся сквозь серебристый, спускающийся с небес лунный свет. Плоские раскосые лица, искаженные оскалами, дружно повернутые в одну сторону, блеск поднятых над опушенными лисьим мехом шапками узких кривых клинков, пламя факелов… И — стрелы с обмотанными паклей наконечниками, наложенные на тетивы, срывающиеся, летящие. Тшуми в огне, еще тшуми, еще… Бородатый, откуда-то безумно знакомый и родной мужчина с копьем наперевес разевает черный провал рта, на его щеке кровь; совсем молодой львин взмахивает коротким мечом, у его ног — ребенок, девочка с рыжими косичками по вискам…» …Ушатом ледяной воды, понимание: ОНО совсем близко… Дари и Мэйра «вынырнули» и вскочили, словно подброшенные ударом землетрясения. Шаманка сдернула с колышка рог и метнулась прочь из жилища, Дар — за ней. — Труби тревогу! — истошно закричал парнишка, хватая здоровой рукой прислоненный у входа дротик. — Труби, прямо немедленно, или всех сонными порубят! Густой тяжелый рев взорвал тишину моросящей дождем ночи. Из степи дружно завопили шакалами совсем уже близкие всадники — к не успевающему отразить атаку стойбищу гнала смерть. Дар вскинул дротик, встречая первого нападающего, ловко увернулся от свистнувшей над макушкой стали, и чужак без стона кувыркнулся с седла, получив в глазницу тонкое кованое жало. Сломанное предплечье отдалось болью от стремительного движения, юный воин выдернул окрасившееся алым оружие, отшатнулся, уходя прочь из-под копыт потерявшего всадника коня и, не размышляя, на голых инстинктах, хлестнул лошадь следующего за поверженным врагом желтокожего по ногам древком. Бедное животное дико заржало, споткнулось и грохнулось вместе с запутавшимся в стременах человеком, кроша дротик на две неравные половинки, врезалось боком в кожаную стену некстати оказавшегося на пути тшуми, а обезоруженный Дар, получивший скользящий тычок в плечо, шлепнулся попой на желтую жухлую осеннюю траву. Над упавшим немедленно вырос новый желтолицый, занося саблю, Дар взвизгнул совершенно по девчачьи, готовясь принять гибель, но мелькнула в воздухе мощная мужская фигура, заслоняя вздувающимся мускулами торсом, и чужака буквально смело прочь: одетый лишь в портки хромой взвыл зверем, вступая в битву за самое дорогое свое сокровище. Копья сшиблись над сжавшимся в комочек темноволосым парнишкой с такой силой, что оба древка брызнули щепами, и Эрих всхрипнул, раненый, впрочем, несерьезно, в плечо. Мимо уха Дари вжикнула стрела, не причинив вреда, и прямо под ноги покатился горящий, оброненный кем-то в суматохе боя факел. Очнувшийся от ступора шатенчик сгреб его в пальцы и, шипя разъяренной гадюкой, утративший страх, взметнулся вверх, на помощь бывшему мужу, с которым развелся, но по-прежнему продолжал любить всем сердцем… …Обитатели стойбища сумели, отважные, объединить усилия и отстоять собственную свободу. Желтолицые пронеслись сквозь поселение подобно урагану, подожгли почти все тшуми и с пяток повозок и умчали обратно в степь, побросав убитых и увозя с собой подхваченную по дороге жалкую, не соразмерную с понесенными потерями добычу — нескольких схваченных по дороге женщин и детей. А победители остались копаться в углях пожарищ, пытаясь спасти хоть что-то из имущества, и плакать над ушедшими в страну духов родными… Торговцев накрыли спящими вокруг почти погасшего костра. Самоуверенные идиоты выставили лишь единственного караульного, которого легко снял Намар прицельной стрелой в висок. Остальные не успели понять абсолютно ничего, как были скручены налетевшими из тьмы воинами и вздернуты на ноги. — Не убивать! — приказал Миха. Глазами рыжего мстителя смотрела смерть. Плененных, пучащих зенки, накрепко привязали к стволам прибрежных деревьев. Пьяные мужики чего-то бормотали, протестуя, вяло пытались сопротивляться; от всей доблестной девятки разило вином. — Что ты собираешься с ними делать? — поинтересовался у мотающегося взад вперед вдоль кромки воды, грызущего в нервном напряжении заусенцы Михи Намар. Рыжий метнул из-под сведенных к переносице бровей пылающий ненавистью взгляд-молнию и почти выплюнул, сдавленно-хрипло, клокоча от едва сдерживаемой ярости: — Отсосу каждому по очереди, поцелую и отпущу, пускай продолжают воровать и насиловать дальше. Кудряш поперхнулся слюной, закашлялся. Молодой воин утратил желание задавать еще вопросы. А Миха уже прикрылся веками, гася пламя очей под завесой густых коротких ресниц. — Разведите костерок, ребятки, — обратился парень к одноплеменникам. — В темноте мне как-то уныло. Намар сотоварищи коротко кивнули и кинулись собирать по зарослям хворост. Через две лучины костер был готов, и его яркие языки заплясали на ветру, разбрасывая вокруг искры. Миха неторопливо, вразвалочку, подошел, и некоторое время стоял над огнем, думал, выдвинув вперед упрямый, успевший заколоться щетиной подбородок, тер ямочку на нем тыльной стороной кисти, будто желая зашлифовать, потом сплюнул в угли и повернулся к замершим, успевшим с перепугу протрезветь пленникам. — Гормэр, — фыркнул, уцепившись ледяными пустыми провалами-зрачками за лицо вожака, окликая того по имени. — Нам нужно многое обсудить с тобою. Не находишь? Главный торговец побелел и клацнул зубами, и низ его живота стремительно потемнел, набухая влагой, а рыжий, гибко наклонившись, небрежным движением вынул из костра дымящую головню. Он придвинулся неслышным шагом хищника, ступая с пятки на носочек, и приблизил тлеющий конец палки к щеке задергавшегося в путах мужчины. — Когда ты издевался над моей невестой, — осведомился, почти шепотом, нежно, вкрадчиво, — то тоже писался, а, победитель слабых женщин? Головня зашипела, соприкоснувшись с человеческой кожей — Миха сам тронул ее ладонью, даже не поморщившись, и зашипела повторно… Бесклыкий торговец завизжал свиньей и заметался в путах; запахло паленым волосом, на щеке пленника повыше бороды заалел первый ожог. Рыжий, теперь уже — признанный вождь, продолжал улыбаться, и от улыбки парня, обещающей много-много «веселья», привязанные к соседним деревьям торговцы тоже опозорились, а некоторые попросту обвисли, проваливаясь в запредельный обморок. — Вирри… — в голос, срываясь в панику, ахнул кто-то из оставшихся в сознании. — Дух смерти… Миха вскинул пылающий взор и взорвался освобожденным, рождающим гулкое эхо хохотом. Парень перестал быть собою до рассвета, отдав рассудок вирри. И — не он один: Намар, Шершень и остальные молодые его товарищи разделили поразившее рыжего безумие. …Выползшее из-за верхушек деревьев солнце впитало в себя пролитую на берегу кровь, щедро расплескало ее по бесконечной степной равнине, и милосердно погасило. Очнувшиеся парни оглядывались, прогоняя наваждение, морщились от зрелища и запаха девяти искромсанных в куски, выпоторошенных, по-прежнему привязанных к стволам трупов, пытаясь осознать содеянное. Хоронить ублюдков степняки не стали, молча, пряча друг от друга осунувшиеся после бессонной ночи бледные лица, попрыгали в лодки и разобрали сваленные в кучу весла. Безусловно, Алия была отомщена, пришла пора возвращаться в стойбище… Намата нашла Эриха и Дари между останками общественного тшуми и обгоревшей, дымящейся повозкой шаманки. Мужчина лежал на спине в истоптанной траве, широко раскинув конечности, неподвижный, разваленный почти напополам, от шеи до паха, ударом сабли, а шатенчик стоял рядом на коленях, в разодранной до пупка, свисающей с костлявого плечика грязной тряпкой рубахе, покачиваясь из стороны в сторону, и заторможено, будто во сне, орудуя ножом, прядь за прядью спиливал спутанные в лохмы, белеющие полосами снега, — откуда вдруг взялся снег, не по сезону же, — волосы, и ронял их на бездыханное тело возлюбленного. Глаза парнишки, огромные пустые сухие омуты, смотрели в страну духов, ища и не находя там одну единственную потерянную душу, без которой жить дальше ему, бедному, было невозможно. В шаге от Эриха, дотрагиваясь до мужской остывающей ладони скрюченными тоненькими пальчиками, валялось в луже алой крови нечто небольшое, изломанное, растоптанное копытами, с поникшими рыжими косичками, одетое в льняное платьишко, прижимающее к вдавленной грудке окровавленного раскутавшегося из пеленок хвостатого младенчика. Намата узнала в детских трупиках Лику и крошку Марэка, и буквально рухнула с подкосившихся ног, заткнула кулаком рвущийся из горла истерический вопль. Низ живота и поясницу беременной стянуло тянущим обручем, и юная женщина все-таки закричала, высоко и отчаянно, сообразив, наконец, что именно видит. Дари, не прекращая двигать ножом, вскинул зеленовато-бледную, изукрашенную красными и бурыми полосами, скованную судорогой мордашку и вымолвил с запредельным усилием, едва шевельнув разбитыми губами, выдавливая слова: — Я помню обычай степняков, жена моего друга… Вдовым не положены волосы… А потом — закатил глаза под воспаленные опухшие веки и осел в траву кучкой беспамятства. Намата оторвала кулак ото рта и закричала вновь, зовя на помощь, близкая к помешательству. К ней бежали: Мэйра, еще не знавшая о смерти сынишки, чьи-то дети, Ирис, они тоже кричали, но жена Намара их уже не слышала, утонула в волне родовой боли… Погибших решили похоронить в общую, вырытую у реки под базальтовой почти черной скалой могилу. Мэйра на церемонию не пришла, принимала роды у Наматы — там что-то шло не так. Дар стоял на краю, обнимаемый за перекосившиеся плечики Коканом, облепленный детьми Эриха, тускло смотрел, как внизу укладывают начавшие схватываться окоченением тела. Пацаненок, так и не уронивший из глаз ни слезинки, молчал, кривил давно уже съеденный до мяса рот, его неровно обкромсанные, перемежающиеся седыми прядями короткие волосы трепал холодный осенний ветер. Когда Миха пристроил трупик Марэка, завернутый в ярко-голубой новый, подаренный Ирис на посмертие малышонку платок, на грудь дочери Шкуры, между Ликой и ее отцом, погруженный в скорбь медовоокий оживился на несколько коротких мгновений. — Да-да, хорошо, — закивал, — пусть так и лежат. Негоже младенчику одному, Алия котиньке в стране духов за место матери будет… Кокан поддержал норовящего свалиться к мертвым пацаненка, прижал его, захлебнувшегося застрявшим в горле воплем, к груди, смахнул с незнакомого пока с бритвой юного трясущегося подбородочка покатившуюся из оставленной в нижней губке зубками лунки алую каплю… Дар мелко колотился в кольце рук воина, покорный, потерявшийся в горе. «Неужели этот мальчишка совсем недавно считался у нас чужаком? — вяло размышлял главный вождь, успокаивающе поглаживая скорбящего младшего мужа брата по костлявой напряженной в струну спинке. — Роднее не придумаешь сердечка…» А Дар нежданно отстранился и затеребил мужчину за рукав. — Принеси обручье вождя, — велел он не терпящим возражений тоном, скребя плотный лен ноготками, — Эрих заслужил его обратно! Кокан послушался и сам сходил за браслетом, всунул тяжелый чеканный бронзовый обод в требовательно протянутые тонкие пальчики шатенчика. Дар сжал принадлежавший ранее супругу знак власти в руке, поцеловал холодный темный металл и, наклонившись, уронил чеканное украшение на живот возлюбленного. — Пираще, лэбве Эри, — шепнул. Кокан вновь не позволил парнишке сверзиться в могилу и оттащил, махнул застывшим в ожидании соплеменникам — мол, закапывайте… Тела погибших засыпали землей, и прощание закончились. Дар таки отключился, и Кокан отнес его, сомлевшего от переизбытка переживаний, под наспех растянутый против дождя навес, уложил. Шатенчик очнулся через пару лучин, свернулся в клубочек, натягивая одеяла по макушку, отгораживаясь от мира слоем меха. Миха, сидящий рядом изваянием, торопливо промокнул влажные веки, тронул ожившего пацаненка по боку и тихо окликнул. Дар не шевельнулся. — Дари! — не сдавался рыжий. — Оставь меня, — глухо попросил не желающий никого видеть бывший супруг Эриха из недр свитого кокона. Миха прилег рядом и обнял бедолажку поперек туловища. — Ты их не вернешь, — сказал он. — Я знаю, увы, — покорным эхом в ответ прошелестел Дар. — Их никто не вернет… Рыжий крепче привлек мальчишку к торсу. Дар терпел. — Тебе надо поесть, Дари-ум, — заявил огненнохвостый. Ворох мехов молчал. — Дар, ну пожалуйста! Пацаненок мучительно простонал и глубже зарылся в одеяла. Но Миха строго следовал намеченной цели. — Дар! — позвал. Сверток под локтем молодого вождя затрепыхался и возмутился довольно громко. — Оставь меня в покое! — взвыл. — Я не голоден! Шатенчик начал злиться, и Миха удовлетворенно хмыкнул — ему удалось-таки растормошить друга и вывести его из состояния тупого безразличия. Пусть лучше сердится, чем вот так лежит, хороня себя заживо! Делая вид, что не замечает плеснувшего раздражения, рыжий продолжал тихим, вкрадчивым голосом: — А выпить ты тоже не хочешь, малыш? Совсем чуток? Дари подскочил, откидывая меха, и зашипел абсолютно по-львиньи. Его медово-желтые глаза засверкали гневом — Убирайся! — почти выкрикнул пацаненок, более не сдерживая хлещущей через край боли. — Пошел вон, идиот! — Не уйду! — заявил ему Миха, сощуриваясь. — Пока не выпьешь хоть одну кружечку! Дар недобро сузил в ответ зрачки. — А потом уйдешь, да? — осведомился, с надеждой. — Оставишь меня в покое? Рыжий послушно закивал хвостом, подтверждая и клянясь. — Слово вождя? — настаивал шатенчик. -Слово вождя. Дар немножко поразмыслил и оскалился. — Давай сюда свою кружку! — велел звенящим прерывающимся голоском. — Но — ты обещал! Донельзя обрадованный Миха со всей возможной поспешностью сунул руку за спину и извлек спрятанную доселе глиняную емкость огромного — чуть ли в четверть ведра, размера, заранее щедро, до краев, наполненную вином. — Это что?! — искренне ужаснулся шатенчик, широко распахивая ресницы. — Кружка, — ухмыльнулся в его бледненькое личико рыжий и протянул посудину. — Выпей — и я немедленно уйду! Дар замотал обкоцанной головенкой и начал потихоньку отползать. — Пей! — повысил голос Миха, ловя пацаненка за щиколотку и приволакивая обратно. И — истерзанный страданиями Дар подчинился чужой несгибаемой воле. Приняв кружку, он вздохнул и сделал первый робкий глоток. — Еще! — потребовал неумолимый рыжий. Бывший раб и младший муж снова вздохнул, взглянул коротко, кротко, и припал к кружке. Он пил, и постепенно прояснялся зрачками. Одолев треть, мальчишка отставил кружку и проговорил не совсем трезвым голосом: — Спасибо, вождь… Миха молча обнял друга и привлек поближе, согревая и укачивая, как мать укачивает ребенка. Дар расслабился в кольце сильных мужских рук. — Ты все правильно сделал, вождь, — пробормотал пацанчик, утыкаясь носишкой в сулящую утешение широкую мускулистую грудь обнимающего воина. Рыжий грустно улыбнулся, чмокнул серебрящуюся прядками седины склоненную макушку… …А Дар уже снова потянулся к вину. — Я сегодня напьюсь! — заявил, жалко всхлипнув, и Миха приветствовал заплескавшуюся в его светло-карих, обращенных снизу очах подступившую долгожданную влагу. — И начну буянить! Можно? Разумеется, рыжий разрешил, лишь перехватил друга поудобней, устраивая его закованную лубком сломанную руку на своем колене. Дар в два глотка допил вино и потребовал добавки. — Похмелья не боишься? — спросил зашедшегося истерикой шатенчика Миха, впрочем, наливая еще. — Нет, — коротко ответил Дар, и разрыдался — без предупреждения, громко, отчаянно, навзрыд. Бедняжка был чрезвычайно пьян. Пацаненок плакал долго, горько, захлебываясь и вскрикивая, сидящий подле рыжий воин вытирал катящиеся по его порозовевшим от вина впалым щекам потоки жгучих слез рукавами и тоже плакал, не стесняясь разделить с другом горе, а Дар промокал в ответ его скулы своими. И обоим становилось легче с каждой смешавшейся в одно соленое прозрачной пролитой каплей, с каждым всхлипом. Пусть совсем немного, но все-таки — легче…