Львиными тропами

Овой и Карэн чистили рыбу для ужина. Темноволосая вызвалась помогать мальчишке, надеясь порасспросить его за работой — с блондинчиком в последнее время творилось непонятное. Девушка не боялась ревности своего львинена — тот был парнем вполне здравомыслящим. В отличие от синеглазки. Рыбешку привезли морскую, некрупную, в двух глубоких корзинах, и обоим хватило липкой чешуи с потрохами «за глаза и за уши». Стражники по одной кидали серебристые остро пахнущие солью и водорослями узкие тушки на стол, оттяпывали им ножами головы, вспарывали брюшки, а потом, отскребя до гладкости, швыряли в стоящий на полу объемистый котел. Карэн молчал, прячась за воспаленными веками, кусал губы, его обычно свеженькая мордашка попугивала сероватой бледностью, вокруг глаз залегли тени. Красотуля то и дело шмыгал текущим носом, и руки у него заметно дрожали. Заболел, что ли? — Скажи мне, Ов, — вдруг вымолвил пацанчик, впрочем, старательно отворачиваясь и пытаясь, тщетно, разумеется, скрыть боль души за маской безразличия. — Ты счастлива с Ваном? Овой улыбнулась очередной рыбешке и едва слышно перевела дух. Похоже, блондин сам выходил на контакт, и не придется выпытывать хитростями… — Вполне, — уверенно ответила девушка. — Я люблю его, а он — меня. Вот, деньги копим, дом купим после свадьбы… Карэн издал странный, похожий на всхлип, звук. — А дети? — почти прошептал, ковыряя пальцем обляпанную рыбьей сукровицей разделочную доску. Овой фыркнула: — Усыновим. Ван согласен. Всхлипы блонди стали отчетливей, острые мальчишечьи плечи затряслись. Отшвырнув нож, юный стражник оттолкнулся от края стола и опустился на корточки, пряча лицо в локтевом сгибе. Шатенка тоже оставила рыбу, кое-как обтерла руки о фартук и присела рядом: Карэн скулил на одной ноте, горько и безнадежно, и молодая женщина обняла его, плачущего, и материнским утешающим жестом привлекла на грудь. Блондик смотрел снизу огромными, мокрыми, несчастными глазами умирающей собаки и вырываться не пытался. — Я так устал… — прошептал он, роняя со слепленных в стрелочки ресниц крупные прозрачные слезы. — Так устал… Я люблю его, а он… меня не замечает… Не нужен я ему, Ов, совсем… Стражница перехватила захлебывающегося истерикой дурачонка поудобней и принялась промокать ему щеки рукавом. Девушка, кажется, понимала, о ком сейчас говорит подросший чужой ребенок, а Карэн все плакал, и плакал, и никак не мог успокоиться. На кухню сунулся взъерошенный, зевающий Марэк, и стопорнул. — Ревешь, поблядошка? — мяукнул гривастый красавец, впиваясь в Карэна щелками глаз, и сладко, с хрустом, потянулся. — Это хорошо. Мало тебе еще Дин врезал… Овой покосилась на разминающегося парнишу с неодобрением. — Что у вас в городе случилось, что ты такой злой? — спросила. Кот встопорщил усы и оскалился. — Не твое дело, женщина, — отрезал он, вскидываясь. Стражница с трудом сдержала порыв запустить в львинена чем-нибудь тяжелым. — Не мое, — согласилась покладисто, продолжая поглаживать замершего синеглазку по боку. — Но все-таки? Марэк криво ухмыльнулся и взъерошил гриву: этот гад был потрясающе красив, и умел, при нужде, очаровывать, но — не в этот раз, мнение шатенки его не интересовало вообще. Повторно потянувшись, гривастый с помпой удалился. — Хо-хо, — фыркнула в его гордо выпрямленную спину Овой. — Какие мы все из себя выделывающиеся! Карэн пискнул задушенной мышью, оттолкнул девушку, вскочил и, содрав фартук, принялся с остервенением отмываться. — Ты куда? — удивилась стражница, поднимаясь следом. Блондин глянул совершенно чумно и рванул прочь. Девушка дернулась было остановить мальчонку, но тут из коридора послышались громкие раскаты баса Вороши, и она передумала. В конце концов, рыбу дочистить надо, а то скоро друзья из караула вернутся, голодные… Сотник завалился, толкая перед собой предмет сердечных мук Карэна — русый кочевник упирался, впрочем, неактивно, и отбрехивался: — …мое дежурство было вчера! — настаивал, застревая на входе топорщащимися конечностями. — Мне в ночное, я спать ложился! Бородач лишь фыркал.  — Видишь? — указал мужчина пальцем на замершую с серебрящейся хвостатой тушкой в ладони Овой. — Девушку не жалко? Одна на вас всех корячится, бедная, чтобы вы, ироды, — русый попытался увернуться от подзатыльника и не сумел, — поимели вечером горячую, вкусную еду. Очешуела совсем, скоро плавники и жабры отрастит… Рэй на мгновение отвлекся, ослабил бдительность, и бородач ловко впихнул парня в помещение. — Пошел давай! — прикрикнул он грозно. — Распоясались, оболтусы! И самолично всучил кочевнику нож. Русый скривил хранящие следы недавних любовных безумств распухшие губы, но подчинился, очень неохотно, потом увидал объем предстоящей работы и округлил глазюки. — Ээээ… — начал было, с возмущением, сводя брови. Овой, пользуясь замешательством чуда, ловко нацепила на него фартук и оплела завязочки по талии. — Чисти уже, — хихикнула стражница. — Быстрее освободишься. Рэй метнул из-под набычившегося упрямого лба недовольный взгляд и… промолчал, подхватил из корзины первую рыбку. Тоже ведь понимал, не дурак — кухарок в казарме нет, а готовить должно. Убедившись в одержанной над зеленооким победе, Вороша одобрительно кивнул и вышел, пообещав прислать еще кого-нибудь в помощь. Рэй и шатенка остались вдвоем. — Предпочитаешь мясо? — спросила Овой у мрачно потрошащего водных обитателей кочевника. Русый качнул полураспустившейся косой и поморщился, нервно затрепетал изящно вырезанными ноздрями. — Не переношу запаха рыбы с детства, — пояснил юноша, вытягивая из распоротого рыбьего брюшка ниточку розовых кишок; его нож двигался весьма проворно. — То ли — овцу разделывать, или, там, оленя… — Где они такую мелочь набрали, — бурчал красавец, — тут же мякоти нет, только кости… Придется бульон варить, на хвостах подвешивать, и крупой загущивать… Ов оценила хозяйственность кочевника по достоинству. — Надо будет — значит, подвесим и сварим, — ответила девушка, и добавила, — это — морская рыба, Рэи, в ней костей мало совсем. Не разбирающийся в рыбах кочевник пожал широкими плечами, но несколько повеселел. — Плиту растоплю, — предложил юноша, — и покидаем ее на противни слоем. Покончив с чисткой, стражники, по совместительству, кухары, приступили к жарке. Оба заметно расслабились за общим делом и непринужденно болтали. — Рэй, — задала, будто между прочим, девушка давно волновавший ее вопрос. — Ты ж вроде степняк? У вас браки между мужчинами — законное дело? Русый, как раз наклонившийся перевернуть зазолотившуюся с одного бока рыбу, закинул распустившуюся косу за спину, — непокорные волосы норовили концами попасть в кипящее масло, — и подтвердил: да, именно. — …Тогда почему вы с Маром не живете вместе с семьей? Вас же не изгоняли, как Кари с Дином, под страхом смерти и с позором? Или вы — сироты, и у вас нет родни?.. Рэй вздрогнул, выронил с лопатки рыбный пласт и зашипел, тряся обожженной плеснувшим маслом кистью. Он ответил отнюдь не сразу, выцедил сквозь зубы, изменившись в лице, после долгой, напряженной паузы: — Никто нас никуда не изгонял, и родные у меня есть. Просто… Так Мар решил, чтобы мы уехали с ним, вдвоем… Овой отобрала у впавшего в тоску юноши и лопатку, и противень, и шустро завершила начатое. Отставать стражница не собиралась, хоть русый и демонстрировал ей нежелание обсуждать не нравившуюся ему тему, потому поинтересовалась, невинно округлив губки: — Ты знаешь, что сейчас с твоей семьей? Поддерживаешь связь? …Ууу, как же кочевник зыркнул, как вспыхнул скулами… — Нет! — рявкнул, красавец, теряя самообладание. — Не поддерживаю! — А дети? Дети у тебя есть? — продолжала приставать шатенка. Хорэй открыл было рот для еще одного отрицания, и закрыл. Щелкнул зубами. — Есть, наверно, — промямлил он, тушуясь. — Должен был родиться… луны две назад… Овой напряглась и придвинулась, коснувшись плеча юноши острыми конусами едва прикрытой тонкой тканью рубахи груди. — Тебе все равно? — протянула, с удивлением. — Где-то там, в степи, живет и дышит сын, или дочка, крохотный комочек, твое дитя, и ты даже не попытался ничего выяснить? Русый коротко кивнул и смутился окончательно, покрылся весь алыми пятнами. Он постоял несколько ударов сердца, изучая под ногами нечистый пол, потом молча, не поднимая глаз, стянул с тела фартук и побрел прочь из кухни, полностью ухнувший в свои мысли и одному ему известные переживания. Ибо Овой ошибалась — русому воину было не все равно. «Уже» не все равно, аж целую лучину, как. Соизволил, чуд, вспомнить о брошенной в запале любовного пожара беременной невесте, и задумался — а и правда, кто именно у него родился? У кота, кстати, тоже? Ощутить себя «вдруг» отцом не получалось… Карэн налетел на умывающего морду лица Марэка и вцепился клещом в пояс на штанах, затряс, дергая к себе. Губы мальчишки жалко кривились, по бледненьким щечкам блестели дорожки непросохших слез, опухшие покрасневшие глазищи буквально вопили, меча синие молнии. — Чем ты лучше меня?! — вскрикнул он, колотясь крупным ознобом. — Почему именно ты?! Кот стремительным движением-рывком перехватил в полете тонкую занесенную руку и сжал через кожу браслета, выкручивая запястье. Блондин охнул от прострелившей локоть и плечо боли и поспешно прогнулся, спасая плененную конечность — ну не равны были его силенки супротив гривастотого! Марэк торжествующе ухмыльнулся, подавляя, наклоняя побежденного пацанчика еще ниже, почти к коленям, торчащей светленькими вихрами головой, запугивая белоснежными на фоне черной шерсти иглами клыков. — Хочешь узнать? — спросил вкрадчиво, с чуть заметным хищным взрыком. — Это я запросто. Только потом не плакай, что седьмицу на задницу не сядешь. Карэн задохнулся и попытался воспротивиться, но взбешенный, заходящийся ревностью кот едва ли заметил его трепыхания и уже тащил, все так же за немилосердно вывернутую руку, через раздевалку в закуток сортира. Блондин бился, понимая не затопленным пока нахлынувшим ужасом последним уголком разума, что именно гривастый собирается сотворить, цеплялся второй, свободной, рукой за дверной косяк, за тянущиеся по стенам полки, но помешать не смог — и был втолкнут в узкую темноту помещения. — Ори, — разрешил Марэк, ловко сдирая штаны с юной человечьей попенки и грубо швыряя совершенно растерявшегося мальчишку животом о стену; у бедняжки Кари из легких вышибло весь воздух, — люблю, когда подо мной орут! Противореча сказанному, гривастый тут же плотно закупорил раскрывшийся в не успевшем вырваться вопле рот блондинчика широкой ладонью и вжал затылком в напряженный мускулами торс. — Расслабься и получай удовольствие, шлюха, — шепнул в округлое маленькое ушко, скользя обслюнявленными пальцами между юных поджавшихся в испуге, не желающих вторжения гладкокожих ягодичек. — Урок тебе на будущее, как лезть к моему Рэю… Карэн бессильно замычал, насаживаемый фактически насухую на здоровенное, каменное возбуждение насильника, и вынужденно покорился, смятый несокрушимой чужой мощью. По внутренней стороне его бедер из разорванного ануса побежали, неприятно раздражая, первые теплые капли крови, в горле тщетно саднили заглушаемые дланью львинена, стоны муки. …Никто не услышал подозрительной возни. Никто не спас… Рэй не нашел мужа ни в комнате, ни в зале для отдыха, ни во дворе. Растерявшись, юноша немного постоял, пытаясь сообразить, где тот может быть, покусал ногти, сплюнул в пыль и потопал в душевую, отмываться от въевшейся, казалось, под кожу ненавистной рыбной вони. Сбросив облепленную блескучками чешуи одежду в корзину для грязного белья, кочевник подхватил с полки кусок мыла, сдернул со стопки свежего полотенце, отрегулировал воду погорячее и со вздохом облегчения шагнул под парящие очищающие струи. Намылив голову, воин немного постоял, наслаждаясь ощущением бегущей по телу воды, сполоснул с волос пахнущую ромашковым настоем перламутрово-белую пену, проморгался и собрался было усладиться мочалочкой, как вдруг закрытая до этого дверь сортира распахнулась, словно от пинка, грохнув о стену и выбивая кусок штукатурки, и из темноты проема вывалился Карэн, придерживая в низу живота полуспущенные портки. Встрепанный, зареванный, с разбитым в кровь искаженным страданием ртом, блондин проскочил мимо, коротко мазнув плещущим влагой взглядом, и исчез, а за ним… За ним, с опадающей, в алых разводах, мужской гордостью в ладони, вышел Марэк. Наткнувшись на возлюбленного супруга, кот странно вякнул и отпрянул прочь, но русый рванулся следом и в последний миг ухватил красавца за хвост и дернул обратно, развернул к себе лицом. — Мар? — вскрикнул юноша, уже догадываясь, но не желая пока принять страшную правду. — Ты… ты что с ним сделал?! Львинен покосился на свое измазанное кровью Карэна достоинство, переставшее теперь быть для Хорэя достоинством и ставшее простым грязным членом, и ответил, спокойно и равнодушно: — Выебал. Чего к тебе лезет, блядошка? Русый ахнул в голос, обеими ладонями толкнул гривастого в грудь, сметая с дороги и, позабыв про наготу, разъезжаясь босыми ступнями, метнул бегом в след за исчезнувшим опозоренным пацаненком. Юноша всерьез боялся опоздать. …Он успел в самый последний миг — вышиб плечом запертую дверь принадлежавшей Кари и его брюнету комнаты, сорвав крючок-задвижку вместе с брызнувшим щепками деревом, и подхватил поперек бьющееся в судорогах удушья тонкое юное тело, приподнял, расслабил впившуюся вокруг шеи мальчишки веревку. Блондин хватал ртом воздух — жадно, ничего не понимая, хрипел, вырываясь, ломая ногти, а русый укачивал его, невменяемого, в объятиях, гладил по бокам и спине через рубашку, бормотал успокаивающую бессвязицу. А потом мальчишка вывернулся и впился ранее синюшными, но уже почти вернувшими нормальный цвет губами в губы парня, которого любил больше жизни, умоляя, заклиная не оставлять хотя бы сейчас, и Рэй его не оттолкнул — не смог. Так их и обнаружил Динар — исступленно целующимися, с переплетшимися руками, влипших друг в друга, переполненных рвущими на части чувствами. Брюнет немного посмотрел, ничего не сказал и тихо вышел, прикрыл за спиной дверь с висящим бесполезным крючком, сообразив — не он спасал, не ему и владеть теперь…