Львиными тропами

Бревенчатый плот качался и подпрыгивал на волнах. Сидящие на веслах парни уже успели понять, что выбрали не лучшее время для рыбной ловли, давно собрали сети и теперь отчаянно боролись с разбушевавшимися стихиями. — Гроза идет! — кричали друг другу. — Налегай, а то унесет на хрен! На реке и в правду творилось, не пойми что — небо сплошь заволокло черным, резкий ветер задувал порывами, пригибая верхушки деревьев, летели листья и песок. Плот под ногами дернулся и заплясал, норовя скинуть в воду, словно норовистый скакун. — Держись! — завопил вцепившийся в руль Намар. — Мама! — охнул рядом с ним Шершень и завалился на спину. — Волны! — крикнул ему, сумевшему-таки подняться обратно, кудряш. — Река бурлит! Плот продолжало трясти, ветер нарастал. Внезапно попав в завихрение течения, деревянная конструкция резко изменила направление движения и понеслась к берегу, прямо на выступающие из-под песка, заросшие ивняком камни. — Аааа! — в голос слаженно завопили рыбаки. Намар от толчка кувыркнулся вверх тормашками, а Шершня опрокинуло и боком приложило об палубу. — Мяу! — вякнул львинен и едва не свалился в воду, но сумел уцепиться за обрывок веревки. Плот продолжало швырять вниз-вверх, камни приближались. Шершня оторвало от хлипкой опоры, покатило, мокрая пенька заскользила, обжигая ладони. — Мяаа! — истошно завопил гривастый воин, тщетно пытаясь удержаться. — Помогите! Не хочу купаться! Его окатило холодной волной. Юноша забился. — Держись! — закричал парню Миха, бросая свое бесполезное теперь весло и протягивая руку. И тут плот брякнуло о берег. Бревна сооружения с грохотом ударили в валуны и начали расползаться — удерживающие веревки полопались, течение влекло обломки далее. Одновременно с ударом страшно закричал Шершень и рванулся, но было поздно — его правая ступня оказалась в тисках между камнем и краем плота. Дикая боль пронзила ногу до самого паха, и оглушенный львинен ушел под воду с головой. Миха в самый последний миг схватил его за ворот рубашки и вытянул, потащил к берегу, цепляясь за ветви низко нависшего кустарника. Гривастый бился, кричал и захлебывался. Рыжий вынес раненого на песок. Львинен тряпкой болтался в его руках — он был близок к обмороку. Миха взглянул на его ногу и ужаснулся — стопы больше не было, вместо нее болтались ошметки мяса и костей. — Жжется… — беспомощно простонал Шершень и отключился, закатив глаза под веки. Из его ноги хлестала кровь. Рыжий кое-как поднялся и увидел бегущих к нему Намара и Найра, с парней ручьями лилась вода. Гривастый лекарь на ходу расстегивал пояс. Совместными усилиями наложив на изуродованную ногу пребывающего в милосердном обмороке Шершня жгут, парни подняли искалеченного друга и оттащили под деревья. Их возвращение в стойбище никак нельзя было назвать триумфальным. Увы. Шершень распластался на одеялах и глухо, безнадежно стонал, закрыв глаза; его искалеченная ступня была обмотана окровавленной тряпкой. Встревоженный Намар хлопотал вокруг с кружкой. — Наконец-то! — вскрикнул юноша, когда в тшуми шагнула Мэйра. Раненый львинен пошевелился и вскрикнул от боли. Шаманка склонилась над ним, утешающе погладила по мокрой от речной воды и слез скуле. — Зачем вы меня вытащили? — тихо спросил гривастый, не разлепляя век, и его хвост заметался. Мэйра размотал тряпку на ноге искалеченного и вздрогнула, уставясь на ошметки плоти.  — Болит, — пожаловался львинен снизу, обнажая клыки в страдальческом оскале. Шаманка аккуратно прикрыла остатки его стопы и присела рядом. — Шеши! — позвала она одноплеменника его детским именем. Раненый отвернулся. — Посмотри на меня! — почти нежно повторила львия. Гривастый юноша нехотя глянул и тут же отвел глаза. Мэйра заметила, что он плачет. — Зачем вы меня вытащили? — снова спросил мохнатый воин. Шаманка тяжело вздохнула. — Шеши… — начала она, запинаясь. — Понимаешь… Обезноженный львинен зарычал и обнажил клыки. — Зачем? — выкрикнул он в лицо отшатнувшейся от неожиданности юной женщине. — Лучше бы я утонул! — и отчаянно, навзрыд, разрыдался. Мэйра обняла парня и притянула к груди. Тот не сопротивлялся. — Шеши, — шептала гривастая, гладя его трясущиеся плечи. — Шеш, все будет хорошо… Шершень плакал долго и горько, потом затих. Намар принес вина, и напоил беспомощного друга. Опьяневший львинен задремал, забылся. Намар взял подругу детства под локоть и отвел в сторону. — Мэй, — спросил он тихо. — Ты сможешь его вылечить? Ну, как тогда — Дари? Мэйра покачала головой и потупилась. — У меня не хватит силы, — проговорила, прижимая ушки, — да и духи вряд ли позволят. Такое чудо один, иногда, очень редко, два раза за всю жизнь сотворить удается… Намар побледнел. — А что же тогда делать? — прошептал парень. — Ногу придется отнять, — резко ответила львия, вскидывая грустноглазое лицо. — Иначе начнется заражение, и Шеши через несколько дней умрет в мучениях. — Нет! — выдохнул кудряш и отшатнулся. Из просто бледного он стал серо-зеленым. — Нет, Мэй, пожалуйста!! Шаманка оттолкнула теряющегося в горе воина и развела руками. — Мэй… — взмолился Намар, скрипнув зубами. Вроде уснувший раненый львинен шевельнул ушами — похоже, он все слышал. — Не дам! — прошипел он, брызгая слюной из-под вздернувшейся верхней губы, встопорщив усы. — Лучше смерть! — и посмотрел Мэйре прямо в глаза. Несколько показавшихся вечностью ударов сердца шаманка молчала, потом отступила прочь. — Хорошо, пусть будет по-твоему, — неожиданно покладисто согласилась она. — Только предупреждаю, Шеши — тебе скоро станет очень больно. Так больно, что ты на деревья полезешь. — И полезу! — упрямо мотнул головой раненый. — Но ногу отрезать все равно не дам! Мэйра, отчаявшись, вздохнув, ушла, оставила соплеменника страдать. Уже к ночи предсказание шаманки начало сбываться — размозженная ступня раздулась и почернела, появился неприятный запах; раненый львинен почти беспрерывно стонал — боль нарастала. Вскоре он начал кричать. Намар предпринял еще одну попытку поговорить с другом, но тот только отвернулся. — Лучше умереть! — твердил упрямо, до крови грызя губы. Через сутки Шершню стало совсем худо, начался жар. Несчастный корчился от болей и жалобно, отчаянно кричал. Намар не отходил от него ни на шаг, пытался поить приготовленным Мэйрой отваром. — Шеши умирает! — сказал юноша ненадолго заглянувшей львие. — Помоги! Шаманка заметала хвостом. Намар всхлипнул и вдруг упал перед ней на колени. — Мэй! — взмолился отчаянно, цепляясь за подол женской рубахи. — Пожалуйста, спаси его! Мэйра опустилась рядом на икры и ответила, тихо, печально: — Он не хочет без ноги. — Мэй!!!!! И шаманка — сдалась. — Хорошо, — сказала она глухо, слегка взрыкнув. — Я и Найр проведем операцию. Только ведь Шеши потом нам «спасибо» не скажет. — Пусть! — упрямо заявил Намар, сжимая запястья подруги горячими пальцами. — Зато жив останется! Мэйра опять вздохнула, кликнула брата, и вдвоем они начали подготовку к ампутации. Найр достал тщательно сберегаемый складной стол и завернутые в чистую тряпочку костяные и стальные инструменты, прогрел в пламени свечи острые лезвия и иглы, его сестра накрутила бинтов и сварила успокаивающий отвар. Потом лекари позвали Намара и Миху. — Начали, — коротко бросила серьезная, необычно сдержанная львия. Сильные парни подхватили мечущегося в бреду Шершня и уложили на стол. Обоих трясло. — Не надо… — умолял их раненый, пытаясь сопротивляться. — Пожалуйста, не надо… Я не хочу… — Держите крепко! — велел друзьям Найр и поднял наточенный нож. Несчастный Шеши бился и дико кричал, но Найр и помогающая ему львия старались не слышать его криков. Когда гривастый лекарь стал пилить кости, раненый потерял сознание. Найр облегченно перевел дух и закончил операцию. Перебинтовав получившуюся культю, парень вытерся рукавом и обессиленно откачнулся от стола. — Все, — сказал он близким к обмороку друзьям, и Мэйра увела его в сторонку, сунула в руки кружку с вином. Намар и Миха сняли бесчувственного Шершня со стола и, завернув в одеяла, отнесли в тепло тшуми, к очагу. Львинен застонал и пошевелился — он приходил в себя. Найр хлебнул вина, поперхнулся, откашлялся и затряс ушами, будто отгоняя муху. — Все… — повторил мрачно, фыркнув. — Дело сделано, и будь что будет! Почти двое суток после операции Шершень провел в дурманной дреме, опоенный непонятно из чего сваренным шаманкой зельем. Ему явно стало лучше — жар спал, боли прекратились. На третьи сутки Мэйра прекратила давать юноше лекарство, и тот очнулся от забытья. Когда несчастный понял, что с ним сделали, он не стал ни кричать, ни ругаться, а просто завернулся в одеяло с головой и затих. Он отказался от еды и воды. Он ни с кем не разговаривал. Он не хотел жить. Когда Найр пришел навестить друга и сменить повязку, обезноженный посмотрел на своего спасителя полным жгучей ненависти взглядом и зарычал. — Убирайся! — прошипел, как плюнул, и отвернулся. Найр перевязал его культю и ушел. Шершень долго смотрел вслед лекарю, потом уткнулся лицом в одеяло и заплакал. Вскоре, однако, брат шаманки вернулся. — Что тебе еще от меня надо? — рыкнул на него изувеченный юноша, вздыбливая гриву. — Вторую ногу?! На, режь!! Лекарь молчал. — Зачем ты это сделал?! — спросил его Шершень, трясясь в ознобе бешенства. — Я же просил!! Лекарь продолжал молчать. — Я все равно не буду жить таким!! — выкрикнул обезноженный в его понуренное лицо сорвавшимся в мяв голосом и обессиленно откинулся на одеяло. — Ты слышишь, сволочь?! О да, Найр слышал. Он ничем не мог помочь, не способный отрастить другу ступню обратно. Шершень коротко всхлипнул и заговорил быстро, отчаянно, захлебываясь и проглатывая слова. Он кричал, выплескивая из сердца ужас и боль. — Ты, ты не понимаешь! Я же охотник! Охотник и воин! Я носился по степи, пас стада и стрелял оленей!! Я умею охотиться и гонять отары, и больше — ни-че-го!! Что мне теперь делать?! Как быть с одной ногой?! Лекарь, совсем еще молодой, едва разменявший двадцать весен парень, уронил лицо в колени. Шершень плакал, не вытирая слез. — Прости меня, друг, — едва слышно прошептал Найр. — Я не мог смотреть, как ты умираешь. По его щекам тоже катились слезы. И искалеченный вдруг со стоном потянулся к своему спасителю, ища утешения и ласки. — Я не хочу жить… — бормотал он, давясь рыданиями. — Не хочу… Зачем ты не дал мне умереть… Брат шаманки обнял соплеменника и долго укачивал, как маленького. Ему хотелось выть от разрывающей сердце тоски. — Давай напьемся, — вдруг отстраняясь, предложил Шершень. Найр сгонял и притащил кувшин вина. Безнога отхлебнул хмельного напитка и робко попросил, старательно отводя глаза: — Ты хорошо режешь по дереву, а Нам делает отличные луки… А, еще… Дари красиво бисером вышивает, вяжет всякое из шерсти… И нитки прядет тоненько… Научите? Лекарь крепче обнял друга и поспешно закивал. — Конечно! — ответил он и облегченно перевел дух: похоже, Шершень-таки решил задержаться в этом мире. И пускай у парня не выйдет освоить все ремесла сразу, но духи покамест обойдутся без нового товарища.