Львиными тропами

Шершень был еще слишком молод, чтобы надолго и всерьез возмечтать о смерти. Ну, какая смерть может быть в восемнадцать лет? Культя зажила, а для желтого с коричневыми поперечными полосами по телу, — потому и Шершень, однако, — львинена снова засияло солнце. Да, он стал калекой, неспособным более гоняться по степи за оленями — ну и духи с ними, с этими дурацкими оленями! Пусть теперь бегают от других охотников, а он, Шеши, красавец и умница, на данный момент занимается чем-то гораздо более интересным. Например, мастерит из дерева ногу взамен утраченной — хотя бы передвигаться сможет без посторонней помощи! Провозившись с седмицу, львинен соорудил себе простенький протез и костыль из толстой сосновой ветки, с развилкой, и принялся учиться ходить. Поначалу ему было тяжко, он спотыкался и больно падал, но все же справился и вскоре уже вполне сносно ковылял, навострив ушки и распушив гриву. Вид парниш при этом имел весьма воинственный. Если кто-нибудь по невнимательности преграждал ему путь, Шершень шипел на неосторожного и пихал костылем — не со зла, просто ему так нравилось. Набродившись, львинен возвращался в тшуми, усаживался у огня, доставал подаренные друзьями инструменты и принимался вырезать из дерева или кости разные полезные в хозяйстве штуки и рыболовную снасть. Получалось у него очень даже неплохо. Это утро выдалось для полосатика не слишком удачным. Моросил мелкий противный дождик, норовящий обратиться снежком, вокруг все было серым и убогим, работать не хотелось, а гулять юноша опасался — раскисло, и протез оскальзывался по грязи. Проковыляв дважды вокруг тшуми и несколько раз едва не упав, Шершень присел на влажное бревно у входа и загрустил, растирая ноющую культю. Ему было одиноко — Намар и Миха уехали на охоту, а жены парень себе пока не завел. Вдруг внимание львинена привлекла копошащаяся неподалеку Мэйра: шаманка, напевая, развешивала по натянутым между вбитых в землю шестов веревкам белье. Голосок ее, чистый и нежный, радовал, словно чирикание птичек по весне, и Шершень заслушался. Покончив с детскими рубашонками, молодая мать подхватила опустевшую корзину и ушла — она так и не заметила, что за ней наблюдали. Шершень забрел в свое жилище в глубокой задумчивости. Пение знакомой с детства, но ранее почему-то не замечаемой львии все еще звучало у него в ушах. Забыв про деревянную ногу, юноша оступился и едва не упал, но вовремя подоспевший Найр, — калечный временно жил у лекаря, — ухватил его под локоть. — Стоять! — велел, возвращая другу оброненный было костыль, и предложил. — Чаю хочешь? Только сварил! Не выходя из задумчивости, Шеши попил чаю и даже что-то поел, потом, забыв поблагодарить, вернулся на свое бревно и долго сидел в надежде вновь увидеть Мэйру. Но та не показывалась, занятая внутри малышней и прочим хозяйством, и безногий прождал напрасно. Расстроенный и промокший, полосатик чуть ли не на четвереньках вернулся под крышу и завернулся в одеяло, дрожа и стуча зубами от холода. — Чего ты там делал? — спросил его хлопочущий над котелком Найр. Шершень только вздохнул — ему было тоскливо. Друг-львинен заварил нового чаю и даже потрогал юноше лоб — не горячий ли? — Я здоров, — сказал полосатик, с легким раздражением отпихнув заботливую руку. Он продолжал смотреть в огонь. На следующее утро дождь прекратился, проглянуло солнышко и, плотно позавтракав, воспрянувший духом Шеши вновь занял свой наблюдательный пост. Мэйру он увидел почти сразу — она снимала вчерашнее просохшее белье. Рядом с ней крутились дети покойного Эриха, сынишки-рыжики и приемыш-львинька, помогали складывать. Все четверо о чем-то оживленно болтали. На этот раз Шершня заметили. Львия помахала парню рукой и очень тепло улыбнулась, и в груди у безноги, там, где сердце, вдруг распустился яркий благоуханный цветок. Потом мальчишки убежали доить коз, а Ирма ненадолго задержалась. Приблизилась, неслышно ступая, встала в полушаге, близко, наставила мягкие ушки… — Зря ты на шаманку смотришь! — сказала мелкая гривастая с детской прямотой. — У ней такие ухажеры были, и она всех прогнала веником… А ты… — и кивнула на его деревянную ногу. Шершень вспыхнул мгновенной злостью и накричал на девочку, и та убежала в слезах. Подобрав костыль, калека побрел в тшуми, на свой тюфяк, и лег, с головой укрывшись одеялом. Ему тоже хотелось плакать. Повалявшись, юноша позвал недавно вернувшегося с охоты Намара и предложил напиться, но кудряш отказался. Тогда Шершень поднялся и после недолгих бродилок отыскал Миху, и все-таки напился. Захмелев, львинен содрал с культи ненавистный протез, вместе с костылем выкинул его прочь и заявил, что утопится. Рыжий вождь долго жалел друга, а потом уложил спать. А утром к полосатику пришла Мэйра, — на груди у нее спала в платке пригревшаяся дочь, — и принесла впавшему в отчаяние парню выброшенные накануне протез и костыль. Бедный львинен не знал, куда деваться от стыда. Шаманка присела рядом на одеяло и спросила:  — Сделаешь мне костяное ожерелье? Только чтобы непременно из шариков? Шершень ошалело кивнул. И ошалел еще больше, когда золотоокая красавица-львия вдруг подалась вперед и накрыла губами его губы. Когда Мэйра пришла на ночь к безногому, никто из соплеменников особо не удивился — пути шаманки известны лишь одной шаманке. Все случилось, как и должно было случиться между парнем и юной женщиной, и отсутствие стопы у одного из любовников отнюдь не помешало жаркой страсти… Вечер встретил резким ветром. Река волновалась, но не очень, дождь все моросил, мерзкий и мелкий, похолодало. Промотавшийся до темноты с хозяйством усталый Дари лежал, завернувшись в свои одеяла, и вздыхал. Пегий вдовец никак не мог уснуть — разболелась едва сросшаяся натруженная рука, мерзли ноги, а на душе царила темная пустота. Уже давно миновала полночь, дозорные бродили вокруг костров, а он все ворочался, пытаясь поудобней пристроиться и согреться. Рядом сладко посапывал львинок, Мявочка. Вдруг мальчик подскочил и расплакался — похоже, ему приснилось что-то плохое. Дар прямо через меха подгреб ребенка поближе, прижал к себе и зашептал в ушко успокаивающие слова. Детенок еще пару раз всхлипнул и затих. Дар укрыл его поплотнее. От пушистого тельца шло пахучее влажное тепло. — Уписался, — понял полуседой. Менять мокрые штанишки было неохота, но надо. -Дари… — сквозь сон пробормотал Мяв в ответ на движение. Юноша натянул на приемного сына сухое и снова лег, но рука, — вот гадина, — болела по-прежнему. Отчаявшись уснуть, Дари встал, накинул на плечи выворотку покойного мужа и отправился на поиски Найра — за успокаивающим отваром. Оказалось, что лекарь тоже не спит — скорчившись у очага, он сидел и смотрел в огонь, укачивая на коленях родившуюся две седмицы назад крошку-дочь. Пегий юноша заметил слезы на щеках друга. Заметив вошедшего пацанчика, Найр молча подвинулся, предлагая место рядом. Дар присел, со стоном удовольствия вытянул к огню окоченевшие ступни и пожаловался: — Мяв опять уписался. Гривастый покачал головой и покрепче прижал к себе младенчика. — А чего ты ждал? — спросил, взъерошиваясь. — У него на глазах отца и сестру убили. Со временем пройдет… Вдовый запустил пальцы в непривычно короткие волосы и поскребся ногтями. — Я не про это, — вздохнул он печально. — Просто не успеваю штанишки ему стирать. Да и одеяла все пропахли… Лекарь смотрел. — А ты нашей еще штанишек, — посоветовал, — и хватит. А одеяла в реке прополоскать можно. Если тяжело одному — поможем… Дар согласно покивал и принялся растирать ноющее предплечье. — Сварю-ка я нам чего успокаивающего, — предложил все правильно понявший львинен, — а то до утра бродить будем… Уложив сонную дочку к ее безмятежно спящей матери, — Ирис даже ушком не повела, — он ненадолго ушел и вернулся с лекарским мешком и горшком воды. Пегий уныло смотрел, как гривастый кипятит воду и кидает в нее какие-то корешки и травки. Когда зелье сварилось, Найр снял его с огня и поставил остывать. — Зря ты маешься, — проговорил неожиданно, загадочно замерцав золотом глаз. — Прилег бы лучше к тому же Намару, ненавязчиво — он же на тебя давно посматривает. Все не так черно бы было. Дар изумленно распахнул пушистые ресницы. — Что? — переспросил, едва ли не шарахаясь, думая — ослышался. — То, — чуть насмешливо фыркнул лекарь, аккуратно приобнимая растерявшегося пацанчика вокруг талии и удерживая, не давая сбежать. Добавил, — хоронить себя долго еще будешь? Молоденький, красивый, умничка… Измученный одиночеством, Дар поразмыслил пару ударов сердца и ответил на поцелуй. А что он терял, в конце концов, лэбве Эри же все равно не вернешь? Остывший успокоительный отвар так и простоял у очага до утра, ненужный: пегому пареньку и без него в остаток этой ночи спалось просто замечательно на сильном львиньем плече. И, впервые за многое-многое время, юный вдовец улыбался…