Львиными тропами

Вану удалось выбраться в казармы лишь к концу седмицы — заболел хозяин кузни, просквозило где-то, да еще, как на зло, свалился, словно снег на голову, заказ от городской казны на сотню наконечников для копий, пока выковали, пока отправили в оружейную… Зато каково же было удивление гривастого парня, когда в кабинете сотника он застал Хорэя — кочевник стоял скромницей, ссутулив сильные плечи, напротив восседающего на табурете Вороши; мужчина и юноша разговаривали на повышенных тонах. Точнее — бородач орал, не сдерживаясь в выражениях, крыл русого дурачину пятиярусными витиеватыми матюками, а его бывший подчиненный слушал, кивая и болезненно передергиваясь. Выглядел Рэй отвратительно: похудевшим и осунувшимся, по вискам — капельки испарины, красивое, искаженное страдальческой гримасой лицо — бледное с серым оттенком, губы растрескавшиеся, искусанные в сухие корки, без кровинки, вокруг глаз — темные круги… «Не курил давно, — сразу же понял Ван, — крутит его». При появлении львинена Вороша оборвал поток брани. — О! — сказал, раздувая гневные ноздри. — А у тебя что? Кузнец тряхнул гривой и ткнул пальцем по направлению колотящегося трясучкой кочевника. — Вот он, — ответил не менее резко, приподнимая верхнюю губу в оскале и воинственно распушив усы и, пришагнув, уцепил русого за отвороты распахнутой меховой куртки. — А Карэн?! — спросил у попятившегося в испуге парня, впиваясь колеблющимися щелками зрачков. — Где ты его потерял, скотина патлатая?! Рэй замотал волосней, опомнился, задергался, пытаясь освободиться. — Н-не знаю… — вякнул сей чуд, заикаясь, клацнув зубами. — Он пр-ропал… Бородатый сотник легко, — и не подумаешь, что у мужика сыновья женатые и четверо внуков, — вскочил и вклинился между готовыми подраться юношами. — Тихо, ироды, вам бы только кулаками махать, — приказал, оттесняя беленящегося кузнеца подальше от намеченной жертвы для битья, — а ну быстро успокоились и сели! Ван и Хорэй повиновались, плюхнулись поджарыми обтянутыми замшей портков задами на лавку у стены, и с ненавистью уставились друг на друга. А Вороша уже совал обоим кружки. — Хлебнули и успокоились, — прирыкнул. В кружках плескалась обычная колодезная водица. Ван пригубил, из вежливости, кочевник же сморщил нос и сглотнул. — Не надо, — почти простонал он, — и так мутит… Сотник вскинул черную мохнатую бровь, зазмеил гусеницей. — Соберись и повтори для Вана еще раз о Кари, мальчик, — обратился мужчина к продолжающему давиться тошнотой Рэю. Русый вскинул на воина воспаленные слезящиеся глаза и завязал пальцы в узел с такой силой, что побелели костяшки. — Кари… — проговорил с напряжением, хрустя суставами, запинаясь. — Кари четверо суток назад… ушел… к клиенту. Ну… — он помялся, и продолжил, очень неохотно. — У нас… закончились деньги… Мужик обещал… дать… золотой… за ночь… Ван подскочил на месте и замер, остановленный жестом бородача, но язык-то сотник ему не отрезал! — Ты заставлял Кари ложиться под мужиков за деньги? — в голос ужаснулся гривастый, более не сдерживая эмоций. — Ах ты… тварь поганая! Да тебя убить мало!! Кочевник зябко потянул рукава на ладони и прикрылся волосами, опустил потухший взгляд. — Я не заставлял, — буркнул неразборчиво, пытаясь справиться с нарастающей мышечной дрожью. — Он сам… Чтобы я по переулкам… не грабил. Боялся за меня… Ван и Вороша рыкнули в унисон, сверкая клыками: верно, за разбой по законам города полагались в случае поимки каменоломни, занятие же проституцией никак не наказывалось, даже штрафом. Бедняжка блондин: содержал собственным телом и себя, и любимого, зарабатывал позором на крышу над головой, пропитание и зелье для двоих… Хорэй молчал, совсем смутившийся, мучимый стыдом, сотник и кузнец — тоже, собирали в кучу разбегающиеся мысли. Первым опомнился, разумеется, Вороша — опытный воин, навидавшийся всякого, промолвил сжатым горлом: — Рэй, ты хоть приблизительно знаешь, где живет этот клиент? Можешь указать? Русый вздохнул и еще больше ссутулился — его развозило буквально на глазах. — Меня сейчас стошнит! — вдруг простонал юноша, сползая со скамьи на пол. Вороша брезгливо скривился и ловко подставил помойное ведро. Хорэя почти тут же вырвало. Львинен и бородач мрачно наблюдали, как красотулю выворачивает наизнанку. — Что, совсем плоховато? — хмыкнул сотник, нависая сверху. — Ничего, к вечеру гораздо хуже станет… Кочевник скорчился над ведром, обхватив руками живот. Бородатый вождь присел рядом и поддержал стонущего парня за плечи. — Тихо, мальчик, тихо… — успокаивающе зашептал воин, убирая с лица содрогающегося в спазмах бывшего стражника растрепавшиеся волосы. — Я знаю — все болит, кишки крутит… Но это — временно, это обязательно пройдет… Сейчас отведу тебя в кроватку, уложу, одеялком укрою, Ратера позову — он лекарство сварит… Рэй затрепыхался, в попытке подняться, но разъехался по гладкому дереву пола и вновь обессиленно припал на колени. — Не надо Ратера, я лучше пойду… — с хрипом выдохнул юноша, — мне… Кари искать надо… Вороша только покачал головой, запрещая. — Ну да, разумеется, — хохотнул он, сжимая упирающегося дурачину за плечо, — и побежишь, и срежешь у кого-нибудь кошелек, и купишь порошка, и обкуришься опять до потери сознания! Нет уж, дружочек, не выйдет номер — закрою тебя под замок, и сиди! Русый протестующе забился. — Командир, — взмолился он, играя по скулам желваками. — Отпусти, а? Все будет не так, честное слово… Вороша обнажил желтоватые крепкие зубы. — Ага, верю, — хмыкнул мужчина, вздергивая трясущегося, бледного до зелени юношу на ноги — того заметно качало. — Потопали, болезный, в койку, пока на полу не простыл, — велел он, подхватывая норовящего упасть парня под мышку. — В койке-то валяться и теплее, и мягче! А Карэна мы сами найдем, не переживай, весь город на уши поставим, все притоны перевернем, но найдем. Клянусь честью. Рэй не вырывался более, покорился и поплелся, куда волокли, зажимая на ходу рот ладонью: его опять тошнило. — Да-а-а, — только и сказал Ван. — Ну и дела! …Русый явно едва держался на ногах… — Помочь? — спросил львинен у бородача, сочувствуя бывшему соседу по казарме. Вороша небрежно отмахнулся. — Сам справлюсь, — фыркнул, — тот же Марэк много тяжелее, а я его, бестолковину, сколько раз вот так таскал! И повлек шатающегося Хорэя к ведущей на второй этаж лестнице. — Лучше кликни всех наших, кто недавно уволился, — уходя, обратился сотник к кузнецу. — Облаву устроим, пошустрим по трущобам-то… Ван поспешно кивнул — он понял. — Сделаю, — салютнул. — К вечеру соберемся. Гривастый точно знал, кто не откажет. Всю ночь отряд стражников шерстил злачные городские места. Накрыли с десяток скупщиков краденного, и четверых торговцев серым порошком, с крупными партиями товара, попугали по борделям шлюх обоих полов, но Карэна не нашли — мальчишка будто в омут канул. А утром блондинчик обнаружился сам: сидел на корточках у ворот казармы, привалившись к ограде, сомкнув опухшие воспаленные в голубых прожилках веки, и терпеливо ждал, когда его заметят — истаявший до восковой прозрачности, кое-как одетый, его сбитые в воронье гнездо грязные светлые волосы трепал ветер. Бедняжка лишь прохрипел нечто неразборчивое, когда Вороша собрал его в охапку и понес в свою комнату; пацаненок трясся мелкой дрожью и смотрел сквозь слипшиеся ресницы мутными, невидящими зрачками, пока сотник укладывал его и раздевал. Тело Кари, костлявое, сплошь покрывали синяки разной степени давности, ожоги и рубцы, какие оставляет хлыст, запястья пугали кровоподтеками. На шее виднелся мокнущий алый след от ошейника и отчетливо проступали успевшие почернеть отпечатки пальцев. Обнаружились и другие повреждения — похоже, блондинчика неоднократно и безжалостно насиловали разными предметами. При малейшей попытке прикоснуться к изуродованной промежности он начинал корчиться и всхлипывать, скреб горло обломанными ногтями, мечущийся, горящий в жару, задыхающийся. Вороша бережно, как родного сына, отмыл несчастного под душем, вытер, влил, разжав не желающие размыкаться челюсти, несколько глоточков вина и послал за лекарем. Ратер долго колдовал над пацаненком, штопал разрывы, мазал мазями исхлестанную юную спинку, пытался поить успокоительным отваром — бесполезно, Кари вырвал все до капли; потом мужчина сдался и достал мешочек с серым порошком и трубочку. Блондинчик, узрев зелье, оживился, уцепил подношение, сделал пару жадных затяжек и обмяк, затих. — Вон оно что, — наконец, сообразил лекарь, нахмурившись, устраивая запрокинувшуюся голову больного на подушках поудобнее, — малыш-то у нас — зависимый, оказывается… Елки-палки, плохо дело! К обеду Карэн очнулся и захрустел суставами, закорчился в судорогах. На вопросы пацаненок отвечал рвано и коротко, где пропадал почти пять суток, и кто над ним издевался, сообщить отказался наотрез, только трясся в ознобе и смотрел снизу полными совершенно животного ужаса глазищами. — Как тебя угораздило? — изумлялся Вороша. — Ты что, не знал, к кому идешь? Карэн копошился, подтянув к животу острые коленки, давился рвотой — мальчишке нужно было еще дозу зелья. — Оооо … Такая… боль… мама, мамочка… — лепетал он. Больше сотник не добился от бедолажки ни слова. К ночи жар у Кари усилился, его рвало уже беспрерывно. Неудачливый проститут в бреду метался по постели, задушенно крича от выкручивающих мышцы спазмов, терзал плечи и простыни; он буквально загибался без серого порошка; в соседней комнате точно так же мучился его возлюбленный, колотясь о стену затылком, выламываясь всем телом — оба умоляли о хоть одной затяжечке, о половинке, о нескольких крошках дряни… Оставшихся без дурного зелья юношей крутило жестоко. Первым — к утру пятых суток, отпустило кочевника, а Кари продолжал мучиться — он, начавший употреблять дрянь гораздо раньше русого, пристрастился крепче. Мальчишка корчился по постели от невыносимых болей, вскрикивал жалко сквозь стиснутые зубы — нескончаемая пытка оказалась намного сильнее его воли. Бедный совсем потерялся, едва ли уже соображая, где он, и с кем находится. — Не могу больше, — стонал, захлебываясь рыданиями, в мольбе протягивая руки к каждому, кто входил в комнату. — Хватит… Ооо, какая боль! Словно крысы грызут… Дайте мне хоть что-нибудь, что угодно, только прекратите ЭТО! Я прошу вас, пожалуйста, ну вы же не звери!.. Вороша долго размышлял, как поступить, потом пустил к нему очухавшегося Хорэя — пусть поухаживает. Русый лишь кивнул, сгребая полюбовника с простыней, зло оскалился поверх его светлой макушки: мое, мол, сам… Парень, — вот ведь сюрприз, приятный и неожиданный для сотника, — оказался великолепной сиделкой. Он не отходил от блондинчика ни на шаг, утешал его, бесконечно растирал дергающиеся скрюченные судорогами мускулы, чтобы хоть немного облегчить страдания, поил наваренным Ратером отваром, и уговаривал, уговаривал потерпеть еще чуть-чуть, еще самую малость… — Кари, котинька, мое сердечко… — шептал снова и снова, прижимая к себе заходящегося выворачивающим наизнанку душу щенячьим скуляжом пацаненка. — Еще немножечко осталось… Скоро полегчает… — Ты поправишься, — плача, заклинал русый, уже абсолютно ни на что не надеясь, таская мальчишку по комнате, укачивая, как ребенка. — И я заберу тебя в степи. Отрастим тебе волосы, поженимся, косу для меня заплетешь, верхом кататься научу… Хочешь, маленький? Ведь хочешь, да?.. Карэн доверчиво мотал в ответ вихрастой, клонящейся бессильно набок головенкой, лепетал согласную бессвязицу и прижимался, обвивая тонкими, липкими от испарины горячими руками, истерзанный, отчаявшийся, пылающий в жару, плывущий разумом. Ему становилось только хуже, воспалились швы, нарастали боли в животе, глаза совсем запали от обезвоживания. Пацаненок умирал, и никто не мог ему помочь. Хорэй так и не сумел удержать его — ослабленный зельем и плохим питанием организм юнца не сопротивлялся, и к концу третьей седмицы Кари впал в короткое беспамятство, а потом переступил черту и отошел в мир духов, не выпускаемый кочевником из кольца объятий. Смерть победила. Русоволосый сидел над переставшим откликаться на прикосновения остывающим, не дышащим более, одетым лишь в одну задравшуюся по худеньким бедрам рубашонку телом, потрясенный, замкнувшийся в горе. — Прощай, котинька, — вымолвил с трудом, кривящимися губами, нежно, в последний раз целуя неподвижно замершие в ладони тоненькие пальчики мальчишки, — прости меня за все, любимый… Почему иногда нужно потерять, чтобы осознать собственные чувства? Кочевник не знал… Дверь за спиной заледеневшего в скорби парня приоткрылась незамеченной. Вот только запах вошедшего Рэй узнал сразу же. — Мар, — проговорил, выныривая, сжатым спазмом горлом, не оборачиваясь, и покорно откинулся спиной в родное-мохнатое, не забытое. — Мар.Ты вернулся… Кот обхватил сзади, делясь теплом. — Мы похороним его, а потом уедем, — сказал львинен негромко, прихватывая зубами круглое человеческое ухо. — В степи. Домой, к нашим женщинам и детям. Кочевник дернул плечом и глухо закашлялся в кулак. Ему было безразлично. Ну, почти…