Львиными тропами

Намар встретил вернувшегося поутру Дари мрачным взглядом. Правильно расценивший опухшие пунцовые губы пегого и его ковыляющую походку, — мужское достоинство у лекаря было не мелкое, — кудряш долго молчал, собираясь с мыслями, крутил вокруг да около, зыркал из-подо лба, потом выдал: — А поближе ты любовника найти не мог? Почему именно Найр? Вдовый юноша вспыхнул жарким стыдливым румянцем и прикрылся ресницами. Объяснять что-либо паренек не собирался, лишь буркнул, весьма неприветливо: — Это моё дело, Нам, извини. Намар попыхтел еще немного, ревнуя не на жизнь, а на смерть, и присел рядом на икры. — Дари, — позвал он нежно, — посмотри на меня, пожалуйста. Пальцы молодого воина коснулись щеки старательно отворачивающего мордашку пегого, поиграли с седыми, спускающимися к виску прядками, и парень проговорил, чуть задыхаясь, давя рвущуюся из груди боль: — Я давно мечтаю о тебе, с того мига, как увидел впервые. Но ты… ты сначала предпочел Эриха, за ним — гривастого. Кто станет следующим, а? Дари шарахнулся, оскаливаясь по-львиньи. — Ты только что назвал меня шлюхой, — обиженно вздернул бровки медовоокий вдовец, закрываясь узкой ладошкой. — Разве я заслужил подобное, Нам? Кудряш, не извиняясь и не испрашивая разрешения, сгреб сопротивляющегося пегого за торчащие хрупкими косточками плечики и притянул на грудь, попытался накрыть рот поцелуем. Дар отбивался более чем решительно, возмущенно пищал, вот только силенки были не равны. Отчаявшись освободиться по-хорошему, юноша тяпнул наседающего парня зубками за нижнюю губу, и тот отпрянул, промокая проступившую кровь. — Просяная лепешка тебе в причинное место, Дар! — ахнул. — Ну, зачем кусаешься?! Пегий продемонстрировал беленькие острые клычки и одновременно — сжатый занесенный кулак. — Не смей, — прошипел он. — Я — не твоя собственность и сам выбираю, с кем мне миловаться! Намар пялился шалыми зрачками несколько ударов сердца, и очнулся, встряхнулся, прогоняя наваждение. — Прости, — прошептал, покрываясь алыми пятнами аж до распахнутого ворота рубахи, покаянно склоняя голову. — Духи попутали… И, уже с надеждой, вскидываясь: — Ведь ты позволишь мне искупить вину подарком? Правда? Кочевник, он жил по законам степей… Дар, тоже вполне успевший проникнуться духом местной вольницы, уже растерял вспыхнувшую было злость, с трудом удержался от улыбки, смял ее, пытающуюся выползти непрошенной, опять прикрылся рукавом. — Позволю, — разрешил, расслабившись, в тайне возмечтав, хитрюга, о хранившемся в коробе у потенциального жениха поясе с ракушками; принятие вещи было всего лишь частью ритуала ухаживания и ни к чему не обязывало. Кудряш просиял. — Сейчас, — сказал парень, легко вскакивая с войлоков. — Подожди два мига! Дар кивнул с достоинством и чинно сложил на коленях руки, демонстрируя готовность. Намар немного покопался в имуществе и извлек, — ох, только не удивляйтесь, — именно расшитый ракушками пояс. — Вот, — промямлил, смущаясь напрочь, и протягивая украшение. — Возьми… Пегий дал воину обвить вокруг талии красоту, потрепетал ресницами, благодаря, и отстранился. — Мир, — сказал коротко. …Чувствовать себя вновь желанным оказалось так странно и приятно… Кудряш не настаивал, смотрел печально. — Я буду ждать этой ночью, — вздохнул окрыленный надеждой парень. Полуседой вновь взмахнул ресницами. Он пока не знал, как поступит дальше, но Нами стоило бы опробовать… В принципе, чтобы сравнивать позже, красивого, мускулистого, и сложенного великолепно, с другими: как обнимет сладко, распростертого на спинке, разомлевшего в ласках, потрется напряженным пахом, и коленки раздвинутся сами… Залившись краской от фривольной, затопившей воображение фантазии, Дар мысленно обругал себя блядошкой, вскочил, словно пчелой в зад ужаленный, и вылетел из тшуми, стремясь увеличить расстояние между собою и соблазном. Вслед с усмешкой глядел кудряш. Словно чуял, гад густоволосый, ясноокий — пускай и не сегодня, позже, но Дари — придет… Наверно. А Дар уже позабыл о парне с его ухаживаниями, смотрел, щурясь, на мчащих из степи всадников — узнал пастухов с дальнего закатного пастбища. Те налетели, осадили взмыленных лошаденок, скатились с седел и загалдели все разом. Отчаявшийся разобрать что-либо в поднятом ими гвалте, пегий набрал в грудь побольше воздуха и гаркнул, громко и властно, как и положено вождю (у Михи выучился): — А ну заткнулись, вороны! Ша! Парни обалдело позахлопывали рты, а Дар, воспользовавшись воцарившимся мигом тишины, ткнул пальцем в грудь самому старшему и велел, уже на порядок спокойнее: — Говори ты, остальные — молчат. Вдовца, пусть малого совсем годами мальчишку, да еще — и чужака, в стойбище уважали: давно сумел доказать свою разумность и нужность, потому пастухи послушались. — Желтомордые, — сказал старший, встряхиваясь и злобно клацнув зубами, — то ли тридцать, то ли сорок, а нас — четверо… Напали, увели две отары тонкошерстых овец. Мы ничего не могли сделать, клянусь честью воина! Дар согласно кивнул — живыми ноги ребята унесли, уже счастье. — Надо Кокану доложить, — решил юноша, поерошив короткие волосы, и в глубине его медовых глаз зажглись огни непримиримой ненависти. — С этими уродищами нужно что-то делать, обнаглели совсем, третье нападение за полторы луны. Пастухи дружно склонили головы перед скорбящим — помнили, кто именно убил Эриха и его дочь, кто топтал конскими копытами младенцев, кто полонил еще нескольких соплеменников… Пегий хлопнул ближайшего к нему пастуха по вздувающемуся мускулами мощному плечу, жестом подозвал болтающуюся поблизости любопытную ребятню и ласково попросил у мальчуганов: — Расседлайте лошадок, милые, обиходьте, а мы — до Кокана, Совет собирать. Подростки-кочевники ответили радостным разноголосым «да, Дари-ум», — они тоже любили Дара, — подхватили животин под уздцы и повлекли чистить, а пегий с пастухами направились к тшуми Кокана. Мужчина приветствовал гостей-соплеменников объятиями, провел к очагу и рассадил. Жены вождя, уже не беременные, кормящие мамаши, споро разнесли берестяные чаши с травяным чаем. Дар в нескольких словах поведал вождю о случившемся на закатных пастбищах. Кокан выслушал предельно внимательно и помрачнел. — Война, — выплюнул между сжавшихся в нитку посеревших губ. Собранный через шесть лучин Совет Старейшин был единогласен. — Нападем на желтолицых в их гнезде и уничтожим! — озвучил общее решение мудрейших рыжий Миха. Грудь парня с недавних пор украшала татуировка — оскаленная морда льва, символ вирри, духа смерти степей… Желтолицые пребывали поселением ниже по течению реки, примерно в половине дневного пешего перехода. Довольно многочисленные, нищие и воинственные, около двухсот взрослых мужчин, столько же женщин и целая куча вечно голопопой детворы, они окопались на зиму на склоне небольшого холма, понастроили крытых корой и дерном землянок. Не будучи пастухами, эти люди не разводили стад, кроме лошадей для верховой езды, живя рыбной ловлей, охотой и грабежом соседей, и порядком досаждал своими захватническими налетами. На войну племя Кокана отправилось по воде, на крепких, сбитых из бревен широких плотах, в количестве трехсот воинов, человеческих и гривастых. Еще сотню добавили Лисьи Шапки, союзники. Возглавляли поход молодые вожди: Кокан, Миха, дух смерти, и Варай от Лисиц, между прочим, приходившийся рыжему двоюродным братом по материнской линии. Красивый веселый двадцатипятилетний брюнет ничем не походил на своего конопатого огненноволосого родственника, разве что — статью и ростом, и прибыл в сопровождении сводной сестры, молоденькой белокурой воительницы, и задиристого младшего мужа, едва ли восемнадцатилетнего, на диво стройного парнишки, щеголявшего роскошной, толщиной в руку, каштановой косой и свежим шрамом на скуле. Блондинку звали Рашаней, она была красавицей и владела оружием едва ли не с пеленок. Попытавшиеся ухаживать за девицей были жестоко ею биты и мочены в холодной по-осеннему речной водичке. Даже Миху-вождя юная прелестница не пожалела, сунула мордой в болотную грязюку. На возмущение протирающего от тины глаза рыжего гордячка уперла кулачки в бока и фыркнула: — Брачные круги принято начинать с красивых подарков, а не с поцелуев. Право свободной степнячки. …Хороша была, синеокая зараза, до полной невозможности… Рыжий вирри умылся и не замедлил преподнести требование, подвеску-ожерелье из шести крупных аметистов, вытачиваемое когда-то для Алии, но так и не пригодившееся — несчастная погибла раньше, чем парень успел его закончить. Рашаня долго любовалась редкостью, качала в ладошке прозрачные сиреневые каменные капли, потом приглашающе склонила головку, и Миха аккуратно застегнул замочек украшения на нежной девичьей шейке. — А теперь можно и поцелуй, — прощебетала красавица. Наивная, думала — рыжий скромненько чмокнет ее в подставленные губки и отстанет… Ага. Когда вирри выпустил, наконец, будущую жену из объятий, та едва не упала с подкосившихся коленок. — Ах… — пролепетала, пытаясь восстановить дыхание, раскрасневшаяся, с помутневшими зрачками. — Миха… Ты так зачем?.. И была поцелована повторно, с не меньшим пылом. Почему-то блондиночка не отбивалась и вообще не сопротивлялась, а ее узкие крепкие ладошки уже лежали на мощных плечах парня, и даже, вроде, не только лежали, а активно поглаживали сквозь рубашку… Идиллию жениховства прервал Варай. — Эй, — вякнул брюнет, вклиниваясь между позабывшими обо всем на свете молодыми. — Вы чего, совсем стыд потеряли, при всем честном народе лижетесь? И вообще, мы через пол-лучины отплываем. Где ваши вещи? Миха и Рашаня ответили пьяноватыми смущенными улыбками и разбежались, напоследок обменявшись жаркими долгими полными взаимных обещаний взглядами. Никто не удивился, что юная воительница вскоре явилась к плоту, где заправлял рыжий, с дорожным мешком на спине и полезла на борт. — Я теперь с вами поплыву, — сообщила, смущенно розовея щечками, обращаясь к рванувшемуся встречать вирри. — Можно? Миха сцапал девушку и уволок подальше от любопытных, под навес, к очагу: похоже, в племени создавалась еще пара… А плоты, тем временем, один за другим, отходили от берега и выворачивали к середине реки. Поход против желтолицых начался. Найр и Дари, — увязался вместе со всеми, пегое чудо, не захотел расставаться с львиненом, оставив детей на попечение Ирис и Наматы, — сидели на краю плота, подобрав крест накрест ноги, и ловили рыбу. Лекарю не везло, и он злился: за пять лучин — пара жалких карасиков! А у Дара вон — почти полное ведро! Нет, это перебор! Обижаться на любовника всерьез Найр не мог, но все равно было досадно! Отложив удочку, опозорившийся гривастый встал и отправился на поиски чего-нибудь съестного. Его друг сердечный, в этот миг подсекавший очередную рыбину, даже не обернулся. Недовольный и взъерошенный, сын шаманки понюхал воздух, надеясь, что ветер донесет до него запах вкусненького, и насторожился — пахло гарью! В степи нередко приключались пожары, но всю последнюю седмицу над равниной лило, а мокрая трава не горит — истина, известная даже младенцам. Но если это — не пожар, значит… значит — это костер! Желтоморды, или какое другое племя? Найр снова принюхался — определенно, пахло костром! Гривастому даже показалось, что он чует запах жарящегося мяса. — Ням-ням! — сказал он сам себе, голодный. Парень бы тоже не отказался от кусочка жаркого. Или двух, или трех… Желудок заурчал, требуя пищи, и львинен раздраженно клацнул зубами: с мясом придется подождать — прежде, чем его съесть, надо сначала понять, кто и где его жарит… Задумавшись, Найр не глядел по сторонам и едва не свалился, споткнувшись о спящего на солнышке Намара. — Под ноги смотри, блохастый! — рявкнул разбуженный кудряш, подскакивая. Найр за словом в карман не полез. — Жених недоделанный! — не растерялся гривастый парень, вздыбливая шерсть. — Дар-то не к тебе бегает! Намар схватил обидчика за ногу и дернул. Львинен пронзительно мяукнул и полетел вверх тормашками. Через мгновение соперники за благосклонность медовоокого уже катались по плоту, мутузя друг друга почем зря. Полетели клочья шерсти. Трещала разрываемая одежда. — Кот драный! — орал кудряш, пытаясь ухватить гривастого за хвост. — Лысая обезьяна! — не менее вдохновенно выл Найр, кусая противника за ухо. — Рэева подстилка! — Собиратель травы! — Аааа, хвост! — Ухо пусти, гад! — Мама! Мяу! Плюх! Плюх! Увлекшись, противники незаметно подкатились к краю плота. Миг — и оба к восторгу зрителей уже бултыхнулись за борт — на схватку сбежались поглядеть почти все. Отфыркиваясь и отплевываясь, парни даже в ледяной воде продолжали обмениваться ударами. Найр замерз первым: увернувшись от очередной плюхи, львинен попытался влезть на плот, но Намар за хвост сдернул его обратно. Мохнатый лекарь с головой ушел под воду и тут же вынырнул, кашляя и чихая. — Что, котяра, не любишь купаться? — белозубо оскалился кудряш, плавающий вокруг, как рыба. Львинен, прижав уши, зашипел на него и предпринял новую попытку покинуть реку. И снова Намар стащил его в воду. — Отстань, а? — взмолился, клацая клыками и трясясь, Найр. — Неа! — радостно осклабился упорный кудряш. — Ты у меня будешь мокнуть, пока все твои блохи не передохнут от переохлаждения! — Ах, ты! — вскричал с рыком взбешенный гривастый, пытаясь достать противника ногой. Это было ошибкой — Намар увернулся, нырнул и, поймав львинена за хвост, потащил под воду. Некоторое время соперники-женихи колошматили друг друга в глубине, потом у них, похоже, закончился воздух, и оба вынырнули. — Я тебя все равно утоплю! — пообещал кудряш, задыхаясь, весь покрытый синими пупырышками. — Не дождешься! — огрызнулся лекарь. На краю плота появился Миха. — Я вас обоих сейчас утоплю, если не прекратите! — пригрозил рыжий, взмахивая подхваченным из уключины веслом. — Надаю по вашим дурацким башкам — и все, привет семье! А ну, вылазьте быстро! Найр и Намар подчинились — им совсем не хотелось, чтобы Миха колотил их веслом по головам. Обменявшись напоследок парой тумаков, драчуны выбрались на плот и застыли в угрожающих позах, готовые сцепиться по новой. С их разорванной одежды, грив и волос лилась вода. — Мих, кидай их обратно, — посоветовал лисица-Варай, увлеченно наблюдавший за схваткой с соседнего плота. — Они еще не накупались! — Перебьются, — отмахнулся Миха, едва глянув в сторону союзника. — Простынут еще, идиоты, и сражаться потом не смогут. Бросив весло, молодой силач встал между разошедшимися охотниками и спокойно сообщил: — Значит так, друзья — кто первый дернется, тому чистить рыбу, которую Даринька наш наловил: языком и зубами, без ножей. И если я найду хоть одну пропущенную чешуйку… И Намар, и Найр мигом растеряли всю воинственность, ибо они знали — Миха слов на ветер не бросает и вполне может осуществить свою угрозу, тем более он теперь — вирри. — Мы больше не будем, — проблеяли недавние противники слаженным хором, ежась под порывами ветра и чувствуя себя при этом нашкодившими мальчишками. Миха погрозил обоим пальцем, собираясь вернуться к прерванным дракой делам. — Миха, — робко окликнул его, уходящего, гривастый лекарь. Рыжий вопросительно поднял бровь. — Что, доброволец?! — оживился, ехидный. — Подумай, друг мой, там много рыбы! — Не то! — успевший чуть остыть, отмахнулся львинен. И рассказал об учуянном недавно дыме. Миха с трудом удержался, чтобы не надавать парню пинков. Схватившись за голову, молодой вождь простонал: — Но почему, о великие духи, я узнаю об этом только сейчас? Вроде — взрослые воины, а хуже малых детей! И как Кокан с вами всеми справляется? Найр трясся молча, потому что Миха был кругом прав. Львинену было ужасно стыдно. …А с кудряшом можно разобраться и попозже, когда рыжего поблизости не будет, Дари того стоил…