Львиными тропами

Дари осторожно, бочком, спустился к реке по скользкой, схватившейся корочкой льда после недавней оттепели тропке, остановился на несколько мгновений, всмотрелся в снежную белизну из-под вскинутой ко лбу козырьком ладошки, морщась от режущего света, и выцепил сидящую на деревянных мостках, интересующую его фигуру. Укутанный по самые ноздри в меховой плащ поверх выворотки львинен прянул ушками на звук шагов, но головы не повернул. — Найр, — окликнул пегий негромко, зная — лекарь услышит. Гривастый нахохлился еще пуще и затряс зажатой в утепленном в варежку-вязанку кулаке удилищем, усиленно изображая крайнюю увлеченность рыбалкой. Парню можно бы было поверить, в принципе, вот только крючок у него прыгал возле лунки, и наживка на острие отсутствовала… — Найр, — вновь позвал вдовый, уже требовательно. — Ты оглох? Львинен тихо-тихо зарычал и задрал верхнюю усатую губу, демонстрируя нежелание разговаривать, но Дари это не остановило: парнишка приблизился, аккуратно переступая спрятанными в сапожки небольшими узкими ступнями, и встал рядом. — Почему? — спросил, в голосе — горечь и недоумение. …Найр упорно молчал, занавесив лицо гривой… — Почему, Найрэ-ум, ты избегаешь меня? Я чем-то тебя обидел? Или ты просто решил оборвать наши отношения? Объяснись, пожалуйста. Лекарь фыркнул в рыжий пух воротника. — Зачем ты здесь, седой? — с плохо скрытым раздражением вымолвил гривастый, по-прежнему пялясь прямо перед собой, сквозь клыки. — Я же тебе сказал, кажется — между нами все закончилось! Дар покусал рот, и без того уже обметанный сухими потрескавшимися корками, и вздрогнул выдвинувшимся подбородком. — Да? — выдавил он с мукой, почти со всхлипом. — Правда? А когда? Прости, Найрэ, но не могу припомнить, что ты вообще мне что-либо говорил… Львинен отшвырнул удочку, резво развернулся на месте, перекосив широкие плечи, и выцедил через сцепку зубов: — Уходи, Дар. Просто уходи, не унижайся. Или тебе нужно, чтобы послали прямо в лоб? Намеков не понимаешь? Пегий уронил поднятую было руку вдоль тела и ссутулился. — Ясно, — вымолвил паренек и сглотнул набежавшую в горло соль. — Ну, коли так… Прощай, Найрэ-ум… Одинокая прозрачная слезка сорвалась с опущенных густых почти черных человеческих ресниц, на миг задержалась, словно в раздумьях, за бледную обветренную кожу щеки и сорвалась в сугроб, метнув напоследок в суженные щелками кошачьи зрачки яркий короткий отраженный от солнца лучик. Дар взглянул искоса в последний раз на того, кто целых пять долгих лун делил с ним радости ночей, поправил пальчиками сползающий с волос капюшон… — Я пришлю тебе откупной, — буркнул устыженный гривастый степняк — заметил-таки исказившую тонкие черты бывшего любовника мимолетную страдальческую гримасу. Вдовый тут же совладал с бушующими в сердце эмоциями, лишь грудь его часто-часто вздымалась и опускалась под наглухо застегнутой курткой. — Засунь свои подачки себе под хвост, — шевельнул сочащимися алым губами, гордый. — Только обязательно сначала хорошо посоли. А я… Обойдусь, благодарю. Всего несколько его слов прозвучали в морозном воздухе пощечиной, хлеще любого грязного ругательства. Найр вскинулся остановить, задержать — поздно, Дар отшатнулся, развернулся стремительно на пятках и метнулся прочь, едва разбирая дорогу, взлетел по склону, исчез за кустами вспугнутым оленем. «Вот теперь точно все», — облегченно вздохнул львинен и чихнул — в ноздри попали сбитые пегим с нависающих с берега веток снежинки. Осознавал — повел себя хуже последнего подколодного гада, и было ему одновременно и радостно ощущать вновь обретенную свободу, и тяжко, ибо медовоокий вдовец Эриха ничем не заслужил подобного хамства. А вот брачный круг — вполне, да Найр так и не нашел в себе смелости предложить стриженному смешать кровь… Дар бешеным ураганом ворвался в пустой по дневному времени тшуми и, как был, в облепленных мерзлыми снежными комьями сапожках и выворотке, ничком рухнул на оставленную детьми с утра неубранной постель, заколотился сухой истерикой, заскреб ногтями по мягкому меху. Горло отвергнутого юного человека не издавало ни звука, плотно схваченное спазмом, зубки впивались намертво закушенную нижнюю губу. Бедняжка не замечал текущей из ранки, сбегающей по подбородку струйки пачкающей одеяла крови, не чувствовал холода выстывшего жилища, не мог даже простонать, чтобы хоть немного ослабить распирающее изнутри ребра напряжение. Таким и нашел его вернувшийся с охапкой дров на предплечье Анай. Выронив топор почти на ногу из в раз разжавшихся пальцев, желтолицый раб, едва ли обратив внимание, что чуть не покалечился, ссыпал бревешки у порога и кинулся к мечущемуся по спальнику хозяину. Дар взметнулся на прикосновение всем телом, оттолкнул непрошенного утешителя, и таки закричал, хрипло и отчаянно, запрокидывая разукрашенное алыми разводами лицо к дымовому отверстию, а потом, вдруг, его будто прорвало, брызнул на бледные-пребледные щеки искрами жгучих злых слез. Пегий бушевал долго, в завываниями, терзал успевшие отрасти за зиму до линии челюсти волосы, оставляя между пальцев выдранные клочки седины, выгибался дугой в крепком кольце рук Аная, пихался острыми локтями и коленками, но раб, упорный, не отпускал, держал, терпел героически боль от ударов и укусов, и победил — Дар помалу начал успокаиваться, его рывки становились слабее и слабее, и в конце концов сошли «на нет». Вдовый затих, шмыгая носом и поскуливая, уткнулся мокрой мордашкой в подставленное дружески плечо — сжавшийся в комок страдания, потерянный. — Почему все это происходит со мной? — глухо спросил он, сквозь задушенное рыдание, вовсе не надеясь получить ответ. — Почему? Сколько мне придется еще вынести, пока я не найду счастье? Я в чем-то прогневал великих духов? Анай гладил впавшего в полную прострацию хозяина шершавыми, цепляющимися за ворсинки меха мозольками ладонями поверх выворотки, осторожно вынимал по одной костяные пуговицы из плотных петелек, потом стянул с несопротивляющегося более парнишки куртку совсем, разул и опустился на спину, не разжимая объятий, уложил на себя худое вздрагивающее тело. — Не плачь, — почти прошептал юнец в оказавшееся прямо у кончика носа ушко с поблескивающими по полукругу до мочки витыми серебряными сережечками. — Я тебя умоляю, Дар, не надо… Пегий закопошился и приподнялся, засмотрел сверху, распахнув ресницы, огромными, с плещущими влагой по кромкам припухших воспаленных век очами, шевельнул приоткрытыми зажеванными губами в сочащихся кровью ранках от зубов. — Я бы сейчас выхлебал легко, в три глотка большу-у-ущую кружку браги, — вымолвил несчастный, напрягаясь скулами. — Но — нельзя, так и спиться не долго, с жизнью моей развеселой… — и улыбнулся, едва заметно, робко и очень неуверенно. Анай хотел было улыбнуться в ответ, но вместо этого лишь кивнул. Дари был так близко, потный, теплый, трепетал остатками недопролитого горя… — Поцелуй меня, хозяин, — выдохнул желтолицый неожиданно для себя самого. Пегий фыркнул и обвел подушечкой указательного пальца контур готового к ласке юного, невинного пока чужого рта. — Какой я тебе хозяин, дурачок, — промолвил паренек, со странной усмешкой. — Давно уже нет… Анай накрыл пушащийся седыми лохмами затылок вдового ладонью и надавил, сближая лица. — А кто тогда? — спросил, губы в губы. Дар опять фыркнул, и ответил на поцелуй, мягко и нежно, доверчиво, совсем не по-мужски: всегда ранее послушный в постели воле другого… Вот только под ним замер в неуверенности девственник. — Ты ж совсем не умеешь целоваться! — изумился пегий, отстраняясь на пару мгновений и приникая вновь, но — уже совсем иным поцелуем, ведущим, требовательным. И Анай — не воспротивился, пошел следом, уносясь в неизвестность жаркой страсти. — Да, — лепетал юнец восторженно, отдаваясь неспешным выверенным прикосновениям опытного партнера, потом — сам, без принуждения, разводя, обезумевший от желания, распаленный, позабывший про стеснение, колени, и с неизбежным вскриком боли принимая в себя того, кого еще пару лучин назад величал хозяином. — Да, Дари… О-о-о, пожалуйста, еще… Еще-е-е!!! Обоим, утратившим всякое соображение, было абсолютно плевать, что их застанут не вовремя вернувшиеся домочадцы. Духи миловали, никто так и не объявился, не побеспокоил…