Львиными тропами

Намар перехватил Дари у загона с козами, пегий как раз покончил с дойкой и спешил отнести свежее молоко детям. Перегородив тропу, кудрявый ждал, скрестив на груди руки, примостив поджарую задницу на верхнюю жердь ограды. Выражение его лица не обещало вдовому ничего радостного. Дару сейчас совсем не хотелось выяснять отношения, но выход из загородки имелся лишь один, пришлось остановиться. — Чего тебе? — буркнул пегий, перекидывая ведро в ладони поудобнее и уставляясь снизу недобро сузившимися зрачками. Намар скривил красивый рот. — Ходят слухи, что Найр тебя бросил, — вымолвил парень довольно холодно. — Это правда? Отрицать не имело смысла, и Дар утвердительно мотнул с макушки коротковатым пока двуцветным хвостом. — А положенного откупного он прислал? — задал кудряш следующий вопрос. Пегий фыркнул и порозовел скулами, но взгляда не отвел. — У тебя волосики завязаны, — между тем продолжил Намар, — слишком высоко… Вдовый фыркнул повторно, и на этот раз соизволил ответить: — Я — свободный степняк, Нами-ум, и хозяин. Имею свой тшуми, детей, отары, два табуна лошадей. Я в своем праве. Намар поразмыслил несколько коротких мгновений и согласно кивнул. — Ты трахнул своего желтомордика, — выдал заключение чуд, весьма ехидно, отлепив, наконец, зад от загородки. — Что ж, с почином, верхний, воин-победитель… рабов… На свадьбу хоть пригласишь, чудо? Дар вздохнул и прищурил веки. — Ты загораживаешь проход, Нам, — сказал парнишка просто, — и у меня из-за тебя молоко остывает. Кудряш едва слышно скрипнул зубами, но не сдвинулся ни на палец. — Почему именно Анай, Дарэ? — спросил он с горечью. — А, например, не я? Что может дать тебе мальчонка? Он же не умеет ни хрена, мелочь раскосая! Да и нету у него ничего, кроме сладкой узкой жопки — нищий, даже портки с рубахой, и те ты ему подарил! Пегий скептически вскинул бровь и промолвил мягко и примирительно, светлея мордашкой. — Ты ошибаешься, Намэ-ум, если считаешь, что понимание в паре определяют сложенные к ногам богатые дары, — он тронул ярящегося друга за рукав, — вспомни Намату, пожалуйста: что именно добавила эта женщина в ваше общее хозяйство, выйдя за тебя замуж, кроме своей улыбки? Намар вздрогнул; крыть парню оказалось нечем. — Ты влюбился… — ахнул молодой кочевник, не сдерживая потрясения. — Дар… Вдовый пожал так и не обросшими приличествующими воину мускулами худыми плечами и разулыбался уж совсем лучезарно: — Не знаю, Намэ, может, и влюбился, а может, и нет. Но… Мне хорошо с Наем, уютно и спокойно… Кудряш, отпрянувший, опомнился, надвинулся обратно и засверкал хищным оскалом. — Со мной тебе тоже будет хорошо! — заявил красавец более чем самоуверенно, и тут же уронил голос, низко-завлекательно замурчал кошаком, нависая, прямо в маленькое розовое от холода ушко того, кто снился ему ночами. — Может, попробуешь и сравнишь? Обещаю очень расстараться в постели! Пегий и сам не понял, как оказался прижат и стиснут в плотное кольцо объятия. Намар накрыл его приоткрывшийся навстречу в немом протесте рот губами, твердыми и сухими, властно смял, подчиняя, подхватил ладонями под спину, удерживая, не позволяя отстраниться. Вот только парень целовал Дари вчерашнего, тот бы уже поплыл и покорился, отдаваясь во власть сильнейшего, новый же Дар вдруг воспротивился. Оттолкнуть кудряша, здоровенного, высокого, хрупкий юноша не сумел, и забился, вырываясь, расплескивая из ведра молоко на сапожки, а потом вспомнил о проверенном не единожды немужском средстве обороны и, не медля, применил его без малейших угрызений совести. Намар взвыл и отшатнулся, хватаясь за прокушенную до крови губу. — Ну, Дари-ум… — выдохнул, трясясь от возмущения. — Ну, погоди… И напал вновь, мощный, злющий, сходящий с ума от ревности, не обращая уже внимания на норовящие впиться зубки, целовал в щеки, в нос, в подбородок, куда придется, шептал, закапываясь пальцами в седые волосы на юном отдергивающемся затылке: — Дар… Дари… Ну какой из тебя старший муж?.. Лапочка нежная… Мой… Остатки молока вместе с ведром ухнули в истоптанный грязный снег. Пегий таял кусочком сала, отдаваясь прикосновениям, переставший понимать, что творит, постанывал, трепеща от вспыхнувшего желания, позабыв об Анае и детях, сам в ответ обвил крепкую шею ласкающего парня руками… Рывок, и его, увлекшегося, отшвырнуло прочь, основательно приложив ребрами о бревенчатый столбик загона. Найр, в ореоле встопорщенной гривы, метнул в упавшего паренечка убийственный горящий степным пожаром взгляд и сцепился с бросившимся на перерез Намаром. Львинен и человек сшиблись грудь в грудь и покатились с ног, рыча по-звериному, клацая клыками и обмениваясь увесистыми тумаками; брызнули в сторону, словно камни из пращи, пуговицы, полетели в воздух клочки меха вывороток. Дар, при падении стукнувшийся еще и виском, сполз на землю, пытаясь разогнать нахлынувшую в мозги муть, потом хотел было подняться, его желудок немедленно скрутило спазмом, рот наполнился мерзкой горечью; вокруг закрутилось, замельтешила перед глазами сажная метель, и пегий, отчаявшись обрести вертикальное положение, осел кучкой. Где-то совсем близко закричала женщина, к загону бежали воины. Двое, человек и львин, ворвались к мечущимся козам, оторвали дерущихся Намара и Найра друг от друга, вздернули на ноги, растащили в разные стороны. Разгоряченные схваткой, облепленные катышками помета и ошметками грязной соломы парни орали хором, выдираясь из удерживающих на месте захватов. — Блохастое убоище!!! — хрипло выл кудряш, потрясая свободным кулаком. — Ты сам от него отказался!!! — Горло вырву! — дурным голосом, не менее громко и яростно, мяукал в ответ лекарь. — Дар для меня косу заплетать будет!!! Не поделенный молодыми воинами Дар сидел на ворохе сена, прислонясь затылком к ограде, и смотрел на творящееся безобразие расфокусированными огромными зрачками, теребил в пальцах полурассыпавшийся воинский хвост, растерянно хлопая ресницами: ну как объяснить обоим бесящимся незваным женишкам, что он не собирается менять прическу? — А ну тихо, ироды! — рыкнуло над самой макушкой вдового, и в загон, пугая и без того уже впавших в полную панику коз, вломился Кокан. Мужчина, встрепанный, бледный, с искаженным ртом, с налету влепил продолжавшему плеваться ругательствами Найру под дых и ловко подхватил начавшее заваливаться согнувшееся пополам мохнатое тело. — Тихо, кому сказал! — шикнул он на метнувшегося было на встречу кудряша. — Тоже по мордасам дам! Намар клацнул зубами и шарахнулся, уважал вождя-троеженца. Кокан тем временем поддел корчащегося лекаря за отвороты куртки и, основательно встряхнув, поднял повыше, к самому лицу мордахой. — Заткни пасть и прекрати выть, — приказал, почти нос в нос, весьма угрожающе. — Или… Львинен захрипел и обвис, признавая перед вожаком-старейшиной собственное поражение. — Раньше нужно было Дару круг крови предлагать, лекарь, а сейчас — поздно, — сказал гривастому мужчина, брезгливо кривясь, чуть спокойнее, — отпусти мальчика, если и в правду любишь, не мешай жить, как хочет… Найр мяукнул, прижимая ушки, несогласный, зажмурил веки. — Он с Намом сосался! — вякнул. — Я видел! Кокан зашипел змеей, и гривастый сник, понурил бедовую башку. — Так-то лучше, — одобрил вождь-троеженец, и махнул переминающимся поблизости соплеменникам. — Уведите его куда-нибудь, — велел, и добавил, обращаясь к все еще удерживаемому львинену, — замечу, что возле Дара околачиваешься, покалечу. Пшел вон, идиот! Двое воинов подхватили несопротивляющегося Найра и уволокли в сторону стойбища. Кокан немного посмотрел в удаляющуюся спину гривастого буяна, медленно выцедил воздух сквозь сжатые зубы и опустился на корточки подле пегого, тронул пальцами по разбитой скуле. — Что с тобой? — спросил мужчина с не наигранной заботой. — Зашибли, что ли, бычки в запале? Дар помотал головой в рассыпавшихся прядках и сглотнул, задавился новым приступом тошноты. Кокан ощупал набухающую темными сгустками ссадину на виске юноши и понятливо хмыкнул. — Ясно, — промолвил. Миг, и он легко, словно ребенка, подхватил пегого на руки. Дар с трудом сдержал стон и закатил глаза под веки, спасаясь от накатившей дурноты. — Отнесу-ка я тебя домой, дружок, Анаю сдам, — предложил старейшина, покрепче прижимая близкого к обмороку вдовца младшего брата к груди и едва слышно фыркнув ноздрями. — Да Мэйру позову, пускай полечит… …Заметил ли вождь у парнишки воинский хвост, осталось пока тайной… Шаманка назначила мучимому головокружением и тошнотой Дару покой на две седмицы, объявила его состояние сотрясением мозга, отсыпала Анаю для заболевшего каких-то травок и убежала обратно к Шершню, миловаться. Желтоморденький остался с бывшим хозяином наедине (ну, если не считать мотающихся по жилищу туда-сюда занятых уборкой детей). Заварив лекарство, раскосоглазый юнец снял котелок с огня остывать и присел на одеяла, с пегим рядом. Тот лежал, подложив ладошку под щеку, смотрел снизу туманными очами. — Кто это тебя так? — обратился Анай к любовнику. — И за что? Дар кривовато улыбнулся бледными обветренными губами. — Женихи, мать их за ногу, — пояснил, заметно смутившись. — Но они нечаянно, честно. Просто толкнули в ссоре, ну, а я легкий, улетел… Анай недоверчиво свел домиком брови на высоком гладком лбу, под охватывающим голову кольцом рабской косы. — Женихи? — переспросил подросток. — Женихи, — подтвердил Дар. — Решали, для кого из них мне волосню заплетать. Желтолицый обозрел украшающие макушку пегого остатки хвоста воина и поспешно отвернулся. — А ты бы заплел? — почти прошептал он, ссутуливая плечи. Вдовый Эриха довольно громко, презрительно фыркнул и взял уроненную на колени руку мальчишки в ладонь, сцепил его холодные от воды пальцы со своими, успевшими согреться в мехах постели, и ответил очень спокойно и твердо: — Нет. Она ушла в прошлое, умерла, вместе с Эрихом. Никому больше не стану младшим мужем, сам заживу, своим умом, а покувыркаться и без косы можно. Анай вспыхнул по скулам ярким румянцем и коротко взглянул сквозь полуопущенные ресницы. — Не пойму я тебя, ты сейчас из гордости или от обиды говоришь? — голос подростка дрожал сомнением. — А если вдруг полюбишь кого-нибудь, все равно не заплетешь? Дар прикрылся веками, молчал. — Знаешь, — вымолвил парнишка после долгой паузы. — Давай не будем это обсуждать. Не сегодня. Хорошо? Помнишь, Мэйра велела меня поберечь? Анай вынужденно кивнул и засуетился, собираясь встать. — Ты куда, Наи? — немедленно оживился пегий, укрепляя замок пожатия на пальцах подростка. Желтолицый понял все правильно, наклонился и поцеловал любовника в подставленные губы. — У нас нет обеда, Дар, — со вздохом напомнил он, неохотно отстраняясь и вновь заливаясь смущением, — детей кормить нечем, тебя, кстати, тоже… Дар улыбнулся, ласково-ласково. — Кстати, — заметил, продолжая удерживать за руку, — твои волосы… Ты теперь не обязан их укладывать в круг. Распусти и сделай хвост у шеи, пусть по спине падают, свободный. Анай вскинулся и приоткрыл рот, будто собирался что-то сказать, и закрыл, передумал. — Глупый мальчишка, — мурлыкнул вдовый, и его светло-карие глазищи повлажнели. — Между рабом и младшим мужем частенько всего лишь виток косы вокруг головы; все здесь зависит от старшего, как тот восхочет… Желтолицый не расслышал, а повторять Дари ему не пожелал, лишь притянул поближе, нежа ладонью по подбородку. — Равные, — проговорил вдовый уже громко. — Ты, и я; и все беды и радости напополам поделим. Только так. Осилишь, Наи-ум? Анай потрясенно выпялился — мальчишка по-прежнему ничего не понимал. Их поцелуй прервал Миррик. Пацаненок, тряся нечесаными рыжими лохмами, подскочил и звонко объявил: — Даришэ, там Найр приперся, подарок тебе принес, говорит, за ущерб какой-то. Пускать? Пегий крепче обнял льнущего любовника и ответил через его плечо приемному сыну, со странным, музыкальным смешком: — Нет, родной. От Найра мне не нужно ничего. Мое сотрясение и без его жабьих подарков скоро пройдет…