Львиными тропами

Рэй сидел на койке, в глубочайшей задумчивости, поджав ноги, и при неверном колышущемся свете свечи штопал мужнины штаны. Иголка в пальцах парня сновала туда-сюда без участия разума, но стежки получались ровными и аккуратными — опыт-то пока еще никто не отменял. Дыра уменьшалась медленно, но неуклонно, вот уже закреплен заключительный узелок… Русый посмотрел на одежку мутным отсутствующим взглядом, уронил работу на колени и уставился перед собой в пространство. Дверь комнаты скрипнула, приоткрываясь, застопорилась, упершись в стоящий не на месте стул, и в образовавшееся пространство с некоторым усилием, бочком, проник Марэк, зацепив по дороге грудью косяк. Львинен обозрел не среагировавшего на шум возлюбленного, фыркнул в усы и аккуратно повесил на крючок в углу меч. — Хориш, — окликнул гривастый парень, потрепав супруга по плечу. — Очнись. Степняк вздрогнул, подскочил и зашипел, найдя пальцем оставленную в шитье иглу. — Ты? — спросил он чуть удивленно, и сунул проколотую часть тела в рот. Кот сгреб друга сердца в объятие и малость смял, попытался поцеловать, но Рэй отстранился с очень странным выражением на лице. — Мар, — начал он, с пальцем у губ, и вспыхнул по скулам смущенным румянцем, — я знаю, ты будешь сердиться… Марэк мгновенно напрягся, предчувствуя надвигающуюся беду, запульсировал расширенными в полумраке зрачками. — Я продулся в кости, — закончил русый, коротко сглотнув, и опустил глазки долу. — Сильно. Кот едва слышно выругался сквозь зубы, но сдержал готовый прорваться гнев. — Сколько ты проиграл, чудо? — спросил он, шипящим голосом. Степняк заворочался в кольце родных бугрящихся мускулами рук и ответил, тихо-тихо, робко: — Не сколько, а что… Львинен поймал любимого за подбородок ковшиком ладони и заставил приподнять мордаху, преодолевая сопротивление, слегка навис сверху. — И что именно ты проиграл, радость моя, если даже посмотреть на меня боишься? — осведомился, весьма ехидно. — Неужто собственную жопку? Русый охнул и отпрянул, разрывая контакт тел, от его щек резво отхлынула краска, настолько мощно, что кожа приобрела синевато-серый оттенок, будто у мертвого. — Ее, — горестно вздохнул юноша. Гривастый подхватил пошатнувшегося супруга под локоть и не позволил упасть. — Хориш, — выдавил, бедолага, захлебнувшись потрясением. — Я пошутил, вообще-то… Его бестолковый младший муж вырвался из хватки, попятился и замер, прилипнув лопатками к стене, распахнул на встречу ресницы, жалко искажая рот гримасой отчаяния. — Я… — проблеял барашком, становясь еще бледнее. — Так… получилось… И замолчал, прикрылся веками. Марэк тоже молчал, ибо вдруг растерял все-все слова разом, даже неприличные. — Кто? — сумел он выдать после долгой мучительной для обоих паузы. — И как? Хорэй переступил с ноги на ногу. — Я, — ох, ну баран натуральнейший, тонкорунный, племенной, великие духи степей! — Хотел… Отыграть твоего коня… И Галка… Он… Предложил… Гривастый со свистом вобрал воздух через зубы, будто ему прищемили хвост, и с полного размаха врезал кулаками в бревна по бокам от головы возлюбленного, — Рэй аж зажмурился с перепугу, — а потом взорвался и разорался так, что в окне трепыхнулись ставни, покрыл своего ненаглядного кочевника отборнейшими, смачными матюгами. Кот орал примерно с лучину, умудрившись ни разу не повториться в выражениях, и соседи по казарме узнали о русом, его происхождении и интимных привычках много-много интересного. В конце концов мохнатый парниш ожидаемо выдохся и заткнул фонтан красноречия. — Я бы тебя убил, родной, — прошипел львинен напоследок, и вновь, в приступе полного отчаяния, пристукнул стену. — Вот прямо сейчас. Кочевник всхлипнул самым жалким образом, и ткнулся носом в подставленное утешающее мужнино плечо. — Чего теперь делать-то? — простонал незадачливый игрок, беспомощно и глухо. — Долг отдавать нужно… Кот почесал за ухом, приобнял льнущего младшего дурачину вокруг туловища и после едва заметной заминки ответствовал, не разжимая сведенных судорогой челюстей: — Понятия не имею, придумаем что-нибудь. Но если ты, радость моя, прогнешься Галке, этому уроду, этому мерзкому, вонючему сутенеру, то обратно можешь не возвращаться, не приму, извини. Рэй вскинулся, отшатнулся. — Но долг чести! — вскрикнул юный человек, возмущенно. — Мар! Львинен прищурился и мотнул гривой. — Чистота брачного ложа, — возразил он, холодея зрачками, — тоже долг чести. Рэй мгновенно напрягся и засверлил супруга не менее бешеным, мечущим столь же зеленые молнии взглядом. — Брачного ложа, значит?! — выпалил, уже не соображая, полностью утрачивая контроль за эмоциями. — Поздновато ты вспомнил о его чистоте, да и сам топтал в сласть!!! Толчок в грудину отшвырнул гривастого прочь. Прежде чем тот успел перехватить слетевшую в истерику пару, кочевник цапнул со спинки стула наброшенную куртку и выметнулся в коридор, долбанув дверью. — Рэй! Стой! — мявкнул Марэк, кидаясь следом, споткнулся о край коврика и растянулся во весь рост, прибольно приложившись при падении лбом о доску порога. — Стой… — прошептал он, уже ни на что не надеясь. — Куда же ты, глупый… Рэй приплелся под утро, разукрашенный свежими синяками, с чернеющими по горлу следами пальцев, замученный, потухший взглядом, пряча ободранные в кровь запястья под натянутыми на ладони рукавами, вполз в комнату, едва передвигая ноги, и рухнул на кровать, по верх одеяла, сразу же отвернулся к стене, свиваясь гусеницей. — Мар, — донеслось до нависшего взъерошенного кота его хриплое бормотание, — долга больше нет… То, что случилось далее, оказалось вполне предсказуемо: сдернув неверного супруга с постели, Марэк, рыча ругательства, закрутил ему руку за спину и пинком под нагрешивший зад выкинул в коридор; туда же полетели пожитки кочевника. — Убирайся, — выкрикнул он в след младшему мужу. — Сгинь с глаз моих, блядошка! Покончив с выселением, львинен запер дверь, подпер ее для надежности поленом, сполз у порога и долго сидел, в бессильной ярости то выдирая из гривы клочья шерсти, то молотя кулаками доски пола, беззвучно плача, не замечая ни боли, ни собственных слез. Русый бился с другой стороны, умолял впустить, давился всхлипами, но Марэк так и не сдвинул засова. Вскоре Рэй сдался, перестал стучать и ушел, шаркая подошвами. Кот понял, что остался один в мире и, запрокинув мокрое лицо, впиваясь в скулы когтями, тихо, безнадежно взвыл к потолку. Много позже гривастый парень пил горькую в кабаке, наплевав на дисциплину и на утреннее дежурство, и пел, пел, захмелев, помяукивая, грустные песни о любви. Рядом с ним на столешнице лежал двойной амулет на тонком кожаном шнурке: изящно вырезанная из кости фигурка-рыбка, и замшевый прямоугольный, вышитый ярким бисером мешочек. Эти вещицы когда-то носил, не снимая, на шее под рубашкой Карэн, они исчезли после пребывания мальчишки у насильника и вдруг обнаружились, валялись на еще хранящей запах Хорэя подушке. Похоже, русый нашел обидчика блонди, пусть и случайно… Степняк объявился в казарме вновь через седмицу, в совершенно невменяемом состоянии — весь избитый, землисто-бледный, заострившийся скулами, воняющий перегаром, и сразу же прошел к Вороше. — Добрый вечер, — сказал он сотнику, прислоняясь плечом к стене, чтобы не упасть, и глядя перед собой огромными бездонными зрачками. — Ты тоже меня выгонишь, да? Бородач подхватил едва держащегося на ногах парня и помог сесть не мимо стула. — Только не читай мне нотаций, ладно? — попросил его русый, нервно дергая подбородком, и сжался, сгорбился, жалкий и потерянный. Сотник некоторое время полюбовался красотулей, нахмурился и предложил: — Тебе выпить принести? Или уже хватит на сегодня? Хорэй запрокинул лицо и ответил, сипло, с мукой: — Лучше веревку и мыло: повешусь, с концами. Вороша не стал приносить неразумному веревку. А вот кувшин вина приволок. Русый пил маленькими глоточками, стуча зубами о край кружки, молчал. — Зачем ты курил? — спросил его, укоряя, вождь стражников. Зеленоглазый кочевник отхлебнул еще чуток вина и рассмеялся. — Я не курил, — фыркнул он. — Я укуривался в у смерть. Но почему-то выжил! — и снова захохотал. Похоже, у парня начиналась истерика. — Я встретил Мара, в кабаке, — продолжал юноша, давясь всхлипами — И он меня выебал, прямо на столе, в общей зале! И мне! Было! Хорошо! А потом… он ушел, даже «пока» не сказал… А я… я остался там, с голой жопой, в раскоряку, и все смотрели, и тыкали в меня пальцами! Какой кошмар! Вороша сунул колотящемуся крупным ознобом русому кружку, и тот опорожнил ее залпом, на миг замер, широко распахнув ресницы, перестал смеяться и разрыдался в голос. Парень плакал горько и отчаянно, совсем по-детски, причитал невнятицу типа «не могу без него», «люблю-придушу-ненавижу» и «мохнатая скотина», размазывал кулаками по щекам слезы, тыкаясь мордахой в грудь сотника, бился, выплескивая страдания. Когда чудочко отревелся, Вороша уложил его тут же, в кабинете, на наспех брошенное на пол одеяло, и истерзанный переживаниями, пьянющий, до сих пор одурманенный Рэй отключился, не выпуская из скрюченных спазмом пальцев запястья мужчины. Марэка, с момента развода впавшего в мертвый запой, и его сорвавшегося в загульный штопор младшего мужа нужно было срочно мирить, пока оба не угробились, но как, бородач не знал, и напрасно проломал над проблемой мозги всю ночь, ворочаясь рядом со спящим степняком. Задремал вождь лишь перед рассветом.