Львиными тропами

Сарши учился есть ложкой. Весь перемазанный подливкой, годовалый карапуз, крепкий, пухленький, со связанными на макушке в воинский хвостик по-младенчески нежными темными волосиками, старательно гонял по миске кусочки тушеных мяса и репы. Его старший брат сидел рядом, раскосо, по-кошачьи, жмурясь на пламя очага, и терпеливо ждал, когда малыш наиграется и можно будет его докормить. Сарши, балуясь, лучезарно улыбался, демонстрируя зубки, по четыре на каждой десенке. Глядя на его родную довольную чумазую мордашку, Анай невольно улыбался в ответ. Ребенок, тем временем, придумал новое развлечение — зачерпнув ложкой немного овощей, он размахнулся и закатапультировал их в воздух. — Сарши! — укоряюще вскрикнул Анай, успевший увернуться от «подарочка». — Едой не бросаются! Малыш заливисто рассмеялся, слегка запрокидывая назад головенку, и отправил на пол следующую порцию. Проходившая мимо Мэйра дала шалуну подзатыльник. Сарши немедленно перестал сиять, не спеша выпятил вперед яркую нижнюю губку, скуксил мордочку в оскорбленный грибочек-сморчок и громко, протестующе завопил. Миг, и он запустил в шаманку ложкой. — Мэй! — возмущенно ахнул Анай — а как же, любимчика обидели. — Мы так хорошо ели! Львия резво тормознула на пятках, развернулась корпусом и внимательно оглядела грязного ребенка, почти полную миску и заляпанные войлоки, наставила ушки. Подняв ложку, гривастая обтерла ее о рукав. — Козы не доены, котел грязный, и стирка со вчера мокнет, — сказала она, обнажая клыки в неодобрении. — А ты тут развлекаешься, — и, уже приказом, резко, — брысь за работу, узкоглазое! Анай изменился в лице и шарахнулся, ложка с щелчком столкнулась с его лбом… А потом во внезапно наступившей тишине явственно прозвенел тонкий детский голосочек, четко и разборчиво: «дуя! бись!», и Мэйра с взвизгом отскочила, тяпнутая за хвост — крошка Сарши, отважное сердечко, вступился за старшего брата и пустил в ход единственное пока доступное ему оружие в количестве аж целых восьми штук. Укусив шаманку, ребенок плюхнулся на увесистую попенку и влажно засмотрел снизу, ожидая, что будет дальше, накажут или обойдется. Обошлось. Сообразив, что именно случилось, львия развеселилась. — Ах ты, маленький воитель! — умилилась молодая мать, присаживаясь подле карапуза на корточки. — Наи защищаешь! Умничка! — Она вручила детенку ложку и приласкала его нежную шелковистую щечку, — истинным вождем вырастешь. Сарши помахал зажатым в кулачке предметом, застеснялся похвалы и потянул ложку в текущий каплями вязкой прозрачной слюны ротик. — Я его докормлю? — спросил у успокоившейся Мэйры Анай. Шаманка покивала и выпрямилась. — Болит, наверное, — мурлыкнула она, извиняясь, дотрагиваясь подушечками пальцев до набухающей над бровью желтолицего шишки. — Надо холодное приложить. Бывший раб пожал под рубахой широкими костлявыми плечами, и шерстяная ткань затрещала, готовая лопнуть от натяжения. Мэйра в ответ хмыкнула во встопорщенные усы. — Эээ, дружок! — заметила, елки зеленые, а, баба есть баба. — А рубаха-то тебе мала совсем стала! Анай вздохнул и попытался одернуть доходящие едва до середины предплечий рукава. И сам знал, без умных — вытянулся за последние три луны до неприличия и раздался в ширь, уже не подросток — парень, но стеснялся беспокоить Дари и просить новую одежду. — Встань-ка! — между тем скомандовала гривастая. Юноша подчинился. Шаманка заплясала хвостом по икрам, обошла краснеющего желтомордика кругом и разухмылялась. — КрасавЕц какой вымахал… — проворковала она мечтательно, закатывая глаза к дымовому клапану. — Мужик совсем стал… Анай, чья макушка нежданно оказалась вровень с ухом не обделенной ростом львии, отчаянно вспыхнул румянцем по точеным высоким скулам. — У Дара наверняка сохранились в повозке вещи Эриха, — продолжала Мэйра, оглаживая выделяющиеся укрепленные тяжкой работой грудные мышцы горящего щеками раскосого тыльными сторонами кистей. — Пусть потрошит тюки, достает тряпочки, тебе в пору придутся. Кстати, а где он сам вообще? Что-то я его не вижу. Опять дома не ночевал? Вот ведь… Желтолицый не успел ответить — входной полог хлопнул и откинулся, впуская в жилище свежий пахнущий влагой воздух. Дар вполз, в раскоряку, и замер на пороге, изображая столбик, под перекрестьем пристальных изучающих взглядов. Первым опомнился Анай. — Явился, — фыркнул юноша, мрачнея, выдвигая вперед твердый, с ямочкой по центру, тщательно выскобленный от щетины подбородок. Пегий затрепетал ресницами и потупился, свел пальцами распахнутый у горла ворот в попытке скрыть пятнающие шею с ключицами изобличающие свежие следы страсти. Желтолицый отстранил шаманку с пути, подшагнул легко и неслышно, по-львиньи, и взял в тепло ладоней покаянно склоненную мордашку любовника, спросил, не осуждая, скорее, грустя: — У Намара опять был, да? Дар прильнул к обнимающему парню и замер скромным грешником. — Прости, — донеслось до навострившей любопытные ушки гривастой, виноватое. — Я… Анай прикрыл зацелованный соперником рот пегого пальцами. — Дарэ-ум, — вымолвил он с горьким сдавленным вздохом, и продолжил. — Не оправдывайся, пожалуйста, и не стыдись. Тебе это было нужно, понимаю, а Намар — более чем достоин, он воин, охотник, овцу с оленем притащил седмицу назад, всем нам в пропитание, и отрезок льна для мелких… Голос Дара дрогнул возмущением в ответ: — Да при чем тут лен, Наи! — все-таки начал оправдываться, ох. — Я тебе что, шлюха?! Просто… Дальше Мэйра подслушивать не стала, выскользнула наружу, не замеченная выясняющей отношения парой и, оскальзываясь подошвами на раскисшей оттаявшей тропе, потрусила, оправляя под одеждой набухшую молоком грудь, к окраине стойбища, торопясь в тшуми Шершня, где ждали ее избранник сердца и голодная проснувшаяся дочка. На душе у львии пела весна, и ей предстояло сообщить полосатику приятную новость… Много позже, к полудню, когда утраханный Намаром по самое «не лезет» Дари видел десятый сон в свитом коконе меховых одеял, а Анай с помощью Маваша перестирал на реке белье, наколол дров и подоил коз, Мэйра вместе с братом притащили здоровенный пухлый мешок с собранной по всему стойбищу одеждой и обувью, взрослой и детской. — Вот, — сказала шаманка, неосознанным движением пригладив низ живота. — Совет распорядился. Вечером еще жратву всякую доставим, мяско копченое, муку. Желтокожий не успел открыть для благодарности рта, как гривастые сбросили ношу у очага и исчезли. Бывший раб поразмышлял, почесался в затылке, фыркнул, отметая сомнения, — ну какая, к духам, гордость, когда семеро детей мал мала меньше, растут не по дням, а по лучинам, и все полуголые, босые, плюс он с пегим, приемные, бля, родители, шестнадцати и восемнадцати лет от роду, разрывающиеся на части в попытках обеспечить основные нужды потерявшей из-за недавнего скотомора две трети отар семьи, — и зарылся жадными пальцами в вываленные на войлок портки, рубашки и сапожонки. Себе парень тоже кое-что нашел, и сразу же облачился, мурча от удовольствия, в пусть и поношенное, но целое, добротное, и по размеру. Одного, бедолага, не знал, и вздрагивал заранее — как отреагирует Дари, узнав, кто именно и без хозяйского на то позволения подавал прошение о помощи Кокану. Мяви и Ирма, кутаясь в одеяла, сидели на краю залитых паводком мостков и удили рыбу. Обоих львинят подташнивало от голода, но есть дома, они знали, было, увы, нечего — долгая зима давно подобрала все запасы многочисленной семьи до крошки. — Поймаю большую жирную рыбину, — в полголоса мечтала гривастая девчонка. — И Най сварит нам ухи… — Горячей… — подхватывал ее брат-близнец, стуча зубами, и в животе у него громко и требовательно урчало. …У Ирмы клюнуло. Львинька, дрожа от предвкушения, осторожно подсекла; миг, и крупный, локтя в полтора, сомик мелькнул в воздухе и упал на бревенчатый настил. — Ура! — пискнула девочка, падая на добычу, как коршун на кролика. Короткая схватка, и бьющая хвостом побежденная усатая рыбина оказалась сунута башкой в ведро. — Я — молодец — похвалила себя Ирма. — Пол-ухи добыла! У Мяви тоже клюнуло, но сорвалось. Раздосадованный неудачей мохнатый мальчишка зашипел на плеснувшую у ног воду и нацепил на крючок новую наживку; так хотелось есть… Вскоре и ему повезло, и он выудил вполне приличного леща. — Давай еще половим, — предложил сестре. Ирма согласилась, и пару лучин дети ждали, глядя на неподвижные поплавки. — Ловись, рыбка… — шептала, словно заклиная, оголодавшая напрочь львинька. — Даже маленькая… У обоих клюнуло одновременно. Ирма вытащила еще одного сомика, Мяв — карасика. Дети поразмыслили, решили, что на похлебку вполне хватит, если еще пшеном загустить, свернули удочки и отволокли ведро Анаю. Раскосый бывший раб, как раз ломавший голову над ужином, обрадовался несказанно и тут же подвесил на очаг котелок с водой. — Идите пока, поиграйте, — предложил юноша детям. — Сварится — позову. Но львинята слишком замерзли и проголодались, чтобы играть. — Мы у огня посидим, — сказала Ирма, пристраивая закоченелые ножонки поближе к пляшущим языкам пламени. — Тут тепло… Пришли Мав и Миррик, пацанята волокли связку сушеных лещей. — Откуда? — ахнул пораженный Анай, всплескивая на богатство руками. — Дали, — коротко ответствовал старший сын Эриха, не желавший делиться подробностями. Услышь гордый Дар, что рыбкой наделил Найр, такой скандал получится… Лучше смолчать и просто съесть. Желтолицый положил раскрытые ладони на плечи мальчишки и мягко, но настойчиво сжал, поверх ключиц. — Украли или от Кокана? — спросил юноша, впиваясь зрачками в пытающееся отвернуться конопатое курносенькое лицо ребенка. — Только честно, не заругаю. Мяви скривился, предчувствуя выволочку, но лгать не стал. — От Найра, — буркнул мальчик и взъерошил на затылке лохмы растопыренной грязной пятерней. Анай едва слышно простонал горлом, клацнул зубами и отпустил пацана. — Хоть поблагодарили? — парень ревновал, ревновал так, что сердце в груди останавливалось, пусть и знал — нету между Даром и лекарем ничего. Рыжики слаженно кивнули. — Ладно. Маваш мгновение молчал, скребя конопатую переносицу обломанными грязными ногтями, а потом придвинулся поближе, решился. — Найр просил тебе еще передать, и нам с Мирром запомнить тоже, на будущее… — вдруг выдал мальчик, неуверенно и запинаясь. — Только не ори, Дари разбудишь… Ты сам и виноват — уже четыре луны свободный, а ведешь себя, как раб, прогибаешься, подчиняешься. Старший в паре не тот, кому годов больше, а кто умеет за собой вести. Анай растерянно выпялился сверху, распахивая ресницы. — Найр это сказал? — ахнул. — Ага, — Мав не сдвинулся, смотрел в пол, скребя носком сапожка приклеившуюся к войлоку соломинку. Желтолицый всхлипнул, оттолкнул ребенка и метнулся прочь из тшуми. Оставшиеся у кипящего котелка ухи мальчишки коротко переглянулись и дружно нервно зачесали животы. — Интересно, — вымолвил младший, Миррик. — Найр его сразу поколотит или сначала выслушает? Лекарь возился у растянутой на колышках сети, штопал прореху. Заслышав приближающиеся шаги, гривастый отложил моток сухожилий и выпрямился. — Привет, — поздоровался он на встречу Анаю. Желтолицый сжал кулаки и разжал. — Чего тебе от нас надо? — спросил парень, сдавленным горлом. — Крутишь вокруг, крутишь! Подарки через детей суешь! Найр несколько мгновений молчал, ловя ушками ветер, покачивая хвостом туда-сюда, потом вздохнул. — А давай выпьем? — предложил переминающемуся с ноги на ногу жданному, зачем понапрасну душой кривить, гостю. — По кружечке. Мне тут вчера хорошего вина принесли. Анай поразмыслил и кивнул. — Но с одним условием, — заявил он, дернув щекой. — Ты ответишь на мой вопрос правдиво. Львинен лишь фыркнул. — Нам нужно поговорить с тобой, юноша, — вымолвил гривастый красавец. — О многом. И — обещаю, лгать тебе не стану. Я слишком сильно люблю Дари, чтобы лгать. Пошли внутрь, не хочу, чтобы нас подслушали. …Анай вернулся домой, когда на стойбище уже спускались сумерки, пахнущий вином, но вполне трезвый, не пошатываясь. Как раз проснувшийся Дар потягивался в ворохе одеял, поругивал горящую огнем задницу. — Куда ты ходил? — поинтересовался парнишка сквозь зевок. Желтолицый присел радом с ленящимся любовником на край постели. — Я принес тебе мазь от Мэйры, — сказал юноша, протягивая на раскрытой ладони небольшой глиняный, закупоренный плотно притертой деревянной крышечкой горшочек. — Намазывайся и вставай, стирку снять нужно, высохла уже. Расслабленному в тепле мехов пегому совсем не хотелось возиться с бельем, и нахуся протестующе сморщил носик. — А сам никак? — фыркнул он. Анай отрицательно качнул головой. — Я сейчас засяду за работу, — ответил, спокойно и твердо, игнорируя исказившую моську вдового гримаску. — Собираюсь смастерить лук-два, у Лисов потом на овец обменяем. Сколько успею, сделаю, а завтра с утра с Найром и Смэшем на охоту, ребята стадо свиней у реки видели. Дар удивленно округлил хранящий следы ночных любовных безумств рот — и закрыл, не возразил. — Белье, — напомнил ему желтолицый, вскакивая на ноги. — И не вздумай ныть, что жопка болит. Потерпишь, дел куча. Ошарашенный прозвучавшей в голосе любовника сталью Дар клацнул зубками и вновь промолчал, лишь поглядывал задумчиво и оценивающе сквозь трепещущие ресницы. Новый, какой-то внезапно повзрослевший, что ли, Анай был несколько непривычен, но… нравился. Сильный… Воин… Хм…