Львиными тропами

Рэй отлежался с полторы луны и начал вставать. Шатаясь от слабости и цепляясь за стены, чтобы не грохнуться, юноша выползал на крылечко и подолгу сидел там, привалившись боком к перилам, грелся на солнышке, разгоняя пробирающую исхудавшее почти до истощения тело морозь. Хотя аппетит к русому кочевнику так толком и не вернулся, но кашель значительно уменьшился и уже не был кровавым, ночная лихорадка почти оставила, и Марэк воспрянул духом — болезнь отступала! — Увози его! — при каждом посещении чахоточного твердил коту Ратер. — Увози в степи… Но львинен не мог увезти любимого — ведь Рэй проиграл одного из коней, а второго пришлось продать за гроши, охромевшего; не на себе же полуживого супруга через леса переть, тяжеленький он, однако, пусть и тощий, да и далековато… Однажды утром лекарь явился в казармы, но в комнату к русому подниматься не стал, вызвал кота во двор. По бокам мужчины переступали крепкими ногами две ладные, оседланные лошади. — Вот транспорт, вот деньги! — сказал Ратер, вручая растерявшемуся львинену уздечки и увесистый, позвякивающий тканный простенький кошель. — Уезжайте завтра же, ребятишки, пользуйтесь улучшением! И Марэк, опомнившись от шока и едва ли ни с колен поблагодарив лекаря за нежданный спасительный подарок, спотыкаясь за ступеньки, бросился собирать пожитки. — Я не могу вот так взять и все бросить! — возмутился с подушек валяющийся после почти не тронутого обеда Рэй, когда кот сообщил ему об отъезде. — Мне нужно закончить в городе кое-какие дела! Опорожняющий от вещей полки Марэк удивленно зарычал на возлюбленного и обнажил клыки. — К кружевнице своей собрался, что ли? — осведомился он через стопку одежды, леденея зрачками. — Или еще к кому, кого я не знаю? Прям сейчас и побежишь? Даже куртку не наденешь? Русый заворочался на постели, уцепившись край столика, подтянулся, с некоторым усилием утвердился в сидячем положении, распрямил торчащие костлявыми углами плечи… — Не удержишь, — заявил он, всхрипнув, упрямо сжимая в линию бесцветный рот и выдвинув подбородок. — Все равно схожу. Можешь меня побить, если хочешь, ты намного сильнее, у тебя получится. Кот снова зарычал и, рухнув перед поникшим головой младшим мужем на ковер, схватил его за запястья. — Хориш, — взмолился, и в приглушенном отчаянием голосе гривастого явственно прозвучало готовое прорваться рыдание. — Хориш, родной мой, мое чудо, опомнись и забудь эту шалаву! Она ж тебя даже не навестила ни разу, пока ты тут валялся! Кочевник помолчал, признавая правоту пары, потом поднял лицо и вздернул брови по лбу трогательным домиком, посмотрел, глаза в глаза. — Только попрощаться, Мар, — горестно выдавил юноша сквозь кривящиеся губы. — Пожалуйста. Я лошадь возьму, верхом доеду, быстренько, туда, и сразу обратно… И тогда кот разозлился по-настоящему. — Никуда не пущу! — заявил он, передернувшись яростью и крепче стискивая руки возлюбленного в пальцах. Хорэй рванулся — и захлебнулся в приступе кашля, забился. — Отпусти! — твердил он, тщетно пытаясь вытолкнуть мешающую в гортани преграду и пихаясь локтем. — Да кто ты такой, чтобы меня удерживать?! …И Марэк внезапно успокоился, разжал объятия. Русый, качнувшись вперед, едва не сверзился с кровати, но кот не позволил, поддержал под грудь ладонями. — Действительно, а кто я? — мяукнул гривастый парень с пола, ероша гриву, с такой болью, что у Рэя душа перевернулась. — Нянькаюсь с тобой, полудохлым, уже столько седмиц, с ложки кормлю, в душе мою, белье меняю, и всего лишь хочу, чтобы ты поправился. Так что я, безусловно, никто. Кружевница важнее во сто крат. Хорэй снова закашлялся, забулькал горлом и потянул ко рту платок, не сопротивлялся более. — Лежи и отдыхай, родной, — велел кот больному, опуская его на кровать и укутывая одеялом. — Тебе нужно набираться сил. Русый утомленно прикрыл прозрачные, в голубых прожилках, веки; на заострившихся от худобы скулах чахоточного разгорались пятна нездорового румянца. — Я посплю, Мар, — попросил он. — Что-то мне… нехорошо… Марэк только ушками повел — гривастому совсем не нравилось, как выглядел сегодня его возлюбленный. Вскоре кочевник и вправду задремал. Кот осторожно, слегка касаясь, убрал с его лба влажный от испарины локон, шептал: — Держись… Завтра увезу тебя в степи… Покончив с упаковкой имущества, Марэк отсчитал из подаренного Ратером кошеля десять золотых и отправился искать Ворошу, хотел вернуть сотнику хотя бы часть долга совести перед отъездом, но кабинет бородача оказался заперт. — Домой он ушел, — пояснил встреченный по дороге Динар. Львинен знал, где живет вождь, потому, пусть и неохотно, но рискнул оставить спящего Рэя в комнате без присмотра и потопал в город. Уже спустился вечер, и улицы встретили темнотой и тишиной, редкие прохожие шарахались от одиноко бредущего мрачного парня. Марэк не дошел до квартала стражников — не смог отбиться сразу от пятерых напавших бандитов. Ограбленный, раненый, гривастый некоторое время истекал кровью в подворотне, где его бросили, но все же очухался, и на рассвете сумел ползком доплестись до казармы. Рана оказалась серьезной, и бедный львинен провалялся почти две седмицы. Рэй, сам шатающийся от слабости, ухаживал за любимым и не отходил от него ни на миг. Он кормил мужа чуть ли не с ложечки и не спал ночами, менял ему повязки, и поил обезболивающими отварами. И — снова начал отчаянно кашлять с коричневыми сгустками. Когда Марэк окончательно пошел на поправку, у кочевника случилось сильнейшее кровотечение, уложившее русого обратно в постель почти мертвым телом. Степи опять оказались недостижимы, на неопределенный срок. — Просто живи, — умолял кот мечущуюся в удушье, выхаркивающую куски легких пару. — Неужели это так трудно? — Вот мы никуда и не уехали… — хрипло шептал ему в ответ Рэй, мотаясь по подушке коротко остриженным затылком: роскошь его волос пришлось обрезать, слишком тяжело оказалось ухаживать. Степняк смотрел сквозь ресницы лихорадочно блестящими зрачками, молчал. «Я умираю, Мар, да? — говорил, нет, кричал его взгляд. — Не хочу умирать. Ты же меня не отпустишь, правда?» Марэк целовал любимого, вытирал с его лица испарину и бормотал ласковые, успокаивающие слова. Гривастый парень знал, что лжет, и понимал, что русый тоже знает, но это было сейчас неважно: главное — больной расслаблялся и засыпал. Кот еще долго потом, каждый раз, лежал рядом, не в силах разжать объятия, и слушал булькающее, прерывистое горячечное дыхание чахоточного… Держал, как умел. А потом львинен решился, вытащил недоуменно трепыхающегося супруга из постели, одел, в охапке спустил во двор, взгромоздил на лошадь и привязал к седлу, беспомощного, давящегося кровавой мокротой в скомканное полотенце. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать, — заявил он сбежавшимся на шум товарищам по казарме, взбивая вокруг ног хвостом воздух. — Хуже, чем есть, уже не будет. — Пожелайте нам легкой дороги, — велел, взъерошенный, распахивая ворота. Ошарашенные парни и девушки в форменных одежках стражников не препятствовали отъезжающим, а Вороши в казарме не оказалось, то ли на беду, то ли на радость, ушел сотник куда-то… Они продвигались вперед днем, пользуясь весенним теплом, а прохладные сырые ночи проводили у костра, на еловом лапнике, завернутыми в меховые одеяла, ели сваренные Марэком крупяные, на копченом, уворованном с казарменной кухни мясе похлебки прямо из котелка, не заморачиваясь мисками. Труднее всего было по утрам поднимать почти не помогавшего, обвисающего тряпкой Рэя на лошадь, но упершийся кот справлялся, сцепив зубы. Кочевник большую часть времени спал верхом, смирившийся с неудобствами, замученный, то распластавшись по конской спине, то — откинувшись плечами и затылком на садящегося сзади, поддерживающего в круг торса мужа, и — к концу первой седмицы пути начал кашлять меньше и дышать ровнее, или львинену просто показалось? Еще через седмицу, когда русый, очнувшись от забытья около полудня, впервые, сам, вдруг выпрямился в седле и перехватил провисающие поводья, гривастый понял — нет, не показалось, его ненаглядному младшему супругу и в правду стало лучше. В следующее мгновение Рэй остановил лошадь ловким движением руки и повернулся порозовевшим по запавшим от худобы щекам лицом к едущей стремя в стремя паре. — Слушай, Мар, — проговорил юноша чуть удивленно, втянув остро пахнущий хвоей и молодой травкой воздух нервно дрогнувшими ноздрями. — Чего-то я такой голодный… А давай сделаем привал и пожрем? …С седла русый сполз без посторонней помощи, бодро слопал извлеченные из сумы с провизией исступленно взмолившимся про себя о чуде всем известным и неизвестным духам Марэком большущий кусок ветчины и сухарь, и сразу же прилег на одеяло, уснул. Спал он крепко, до темноты, и покашливал лишь самую малость, потом ненадолго поднялся, попросил еды, с аппетитом умял полкотелка супа — и снова завалился дрыхнуть. Кот крепко обнимал сладко посапывающего в ухо носом любимого поперек мерно поднимающихся и опускающихся выпирающих ребер и боялся спугнуть нежданное счастье даже неосторожной мыслью…