Львиными тропами

— Ты и в правду в него влюбилась? — низкий грудной девичий голос в темноте прозвучал, подобно мурчанию кошки. Что-то прошуршало, и раздался звук, более всего похожий на поцелуй. Опять прошуршало. — Правда, — второй голос, тоже девичий, был мягче и звонче, переливался колокольчиками. Поцелуй. Поцелуй. Стон, исполненный желания и неги, и горячий прерывающийся шепот: — Ах-х-х, сделай так еще… Тело львини сливалось с мраком чернотой шерсти, светлая кожа обнимающей ее драконихи выделялась на одеяле светящимся пятном. Подруги ласкались, и их прикосновения были весьма интимны. — А он знает, что я — твоя любовница? — спросила Руша за миг до того, как прихватить губами Вилин напряженный сосок. Рыжая охнула и выгнулась навстречу, невольно разводя колени в стороны, открываясь скользнувшей по бедру смоляной узкой ладони. Гривастая тянула с игрой, не торопилась пробираться глубже, лишь тронула подушечками пальцев короткие влажные завитки человеческого лобка. — Раньше все это принадлежало только мне, — проговорила она с плохо скрытой тоской. — Одна я тебя трогала, одна я заставляла течь. А теперь… Ревнивица отстранилась от всхлипнувшей в нетерпении «повелительницы небес», перекатилась и села. Виля смотрела с подушек мерцающими багровыми искрами провалами очей. — Руша. — Что? — хвост львии зазмеился, запрыгала пушистая кисточка. — Не злись. Дочь шамана раздраженно фыркнула в усы и передернула плечами — сильная гибкая самка, достойнейшая представительница гривастого племени, не желала делиться подругой со всякими пришельцами-степняками, едва выучившимися приземляться и не писаться при этом от страха. — Руша! — из голоска Вили исчезло нежное серебро, и он звякнул сталью остро отточенного клинка. — Прекрати! Я — женщина, Рэй — мужчина, то, что происходит между мною и им — нормально! Руша громко прошипела сквозь стиснутые зубки неприличнейшее ругательство и переместилась слитным грациозным движением, оказавшись на четвереньках, нависла обнаженными полушариями крепких остреньких грудей, — ее кошачьи глаза горели золотым холодным огнем, — но заговорить не успела: дракониха приподнялась на локте и прикрыла рот любовницы тыльной стороной кисти. — Помнишь, — проворковала она, и улыбнулась ласково и мечтательно, — однажды мы с тобой точно так же лежали в ночи, и обсуждали возможное будущее? Ты сокрушалась — как жаль, что однажды кто-то из нас встретит воина, за которым будет готова пойти на край света и рожать ему детей, и тогда мы неизбежно расстанемся? Львиня кивнула, напряженная, и Виля продолжила: — Рушэнэ, сестренка, похоже, судьба дала-таки нам шанс не расставаться… …Гривастая муркнула нечто невразумительное и наставила ушки… — Я знаю, тебе очень нравится Марэк. Не отрицай! Шаманка схлопнула челюсти и захрустела зубками, будто муху словила, ее хвост уже не змеился — отчаянно метался, выписывая в душноватом предгрозовом воздухе замысловатые фигуры. — Марэк и Хорэй — пара от духов, — возразила черношерстная красавица, в прочем, не слишком уверенно, — между ними встревать — грех! Дракониха откинула назад голову, взметнув каскад шелковых переливающихся в свете редких молний рыжими всполохами волос, и музыкально рассмеялась. — Ну, ты и дура, Руша! — заявила она, давясь хохотом. — Духи духами, а Мару с Рэем девушки вовсе не безразличны, не слепая же ты, сама видишь! Да и детей они оба хотят, аж бесятся — вон, как с Ладкой возятся, племяшей моих с рук не спускают, с ложки кашкой кормят, игрушек им понаделали, Мар малышам носочки с варежками вывязывает… …Руша хмыкнула, вспомнив кота, сосредоточенно мелькавшего над клубком пряжи костяными спицами, считающего, шевеля губами, петли, и просветлела мордочкой… — Приласкала б ты Мара, Рушенэ, а то ходите, глазки друг другу строите почем зря. Он хороший парень и сердцем горяч, любить умеет, хозяйственик, охотник великолепный, готовит вкусно — отличным мужем и отцом может стать при правильном подходе. Виля резко оборвала смех, посерьезнела. — Вчетвером заживем, — закончила. — Полноценной семьей. …Львиня коротко вздохнула и взъерошила пушистый загривок… — Рэя я возьму на себя, — пообещала любовнице Виля, чмокая ее в предплечье пониже локтя. — Не вякнет. Хвост гривастой дернулся в последний раз — и угомонился. Юная кошка плавно изогнула спинку и улеглась под бок белеющей во мраке нагим телом «повелительнице небес». Губы девушек слились в поцелуе, а ладони вновь заскользили, отыскивая давно изученные чувствительные местечки, возобновляя прерванный разговором танец страсти. — А откуда у нас рыба? Руша ловко прихлопнула тянущуюся, не слишком чистую, с траурной каймой под обгрызенными ногтями Котину загребущую руку, и юнец отпрянул с недовольным возгласом. — Жадина, — фыркнул, сдувая упавший на глаза чуб. — Кусочка пожалела другу. Львиня подцепила деревянной лопаточкой толстый ломоть сомика, сквозь прищур обозрела его озолотившийся хрустящей корочкой прожарившийся бочок и вздохнула, прежде чем перевернуть. — Из речки, — ответила красавица, не скрывая издевки. — Не на огороде же выросла. Оборотень тоскливо облизнулся и придвинулся поближе. — Ну, хоть хвостик, — умоляюще проскулил оголодавший, захлебывающийся слюной бедолага. — Руш… Гривастая оторвалась от сковородки. Наставив ушки, она отрицательно качнула головой. — Удочки в сенцах, — сообщила, и прилязгнула зубками. — Слетай и полови. Котя совершил еще одну попытку подобраться к тарелке, и вновь его оттеснили сильным девичьим плечом. — Имей совесть, ящерица, — попросила Руша, вставая на пути шатенчика несокрушимой стеной. — Не для тебя обед готовлю. Ну, оборотень и не стал сокрушать — поднырнув под локоть замешкавшейся в превосходстве физической силы кошки, тяпнул в кулак облюбованный хвост и шустрой мышью шмыгнул вон из кухни. В след шкоднику понеслись отборные ругательства, но опоздали — юный дракон уже удрал, с добычей. Руша злилась недолго — рыбы вышла приличная горка, Мару хватит обожраться «от пуза», лишь бы степнячок несвоевременно не подвалил. Дожарив, гривастая сняла сковородку с огня, укрыла чистым полотенчиком от мух и понесла нравящемуся парню. Марэк рубил дрова на заднем дворе. Топор в руке львинена мерно поднимался и опускался, стукали о стену сарая летящие щепки. Опасаясь попасть под случайное полено, Руша остановилась в нескольких шагах и жадно смотрела, ласкала издалека дышащими зрачками, скользя в мечтах пальцами по вздувающимся бицепсам, груди, напрягающимся и расслабляющимся кубикам плоского живота работающего шикарного самца… Марэк подцепил выпущенными когтями очередной чурбачок, установил его на колоду, примерился — и опустил колун. — Может, перестанешь меня глазами есть, Рушелэ? — спросил мягко и бархатно, не оборачиваясь. — Подойди лучше, да потрогай, сопротивляться и орать «помогите, насилуют» не стану. Пойманная с поличным львиня вздрогнула, выныривая из сладких, далеких от скромности, заставляющих подгибаться коленками грез, и едва не выронила тарелку, но тут же опомнилась. — Нахал, — мяукнула она с возмущением, которого на самом деле не испытывала. А ноги-предатели уже влекли девушку сами… Кот обнял дочь шамана с примерной аккуратностью и почти целомудренно чмокнул в подставленную щечку. — Рэй сделал Виле предложение сегодня утром, — выговорил красавец, совсем невесело, беспомощно и жалко разводя ушки в стороны, — и она его приняла. С твоего согласия, полагаю? И Руша вдруг и сразу поняла — Марэк все-все знает о ее с рыжей драконихой связи, и не осуждает, наоборот — сочувствует. — Очень сложно любить двоих одновременно, — продолжил львинен, еще печальней. — Еще сложнее — любить и делить любимого с кем-то другим. Вот ты — сможешь? Прекрасная черно-угольная кошка прянула навстречу, обхватила руками мощный торс едва не плачущего смоляно-черного не менее роскошного парня и прошептала, смешивая дыхание: — Не знаю, Мар. Но — попытаюсь, Рэй — славный, мы поладим, наверно… Оба сомневались, ох, как сомневались, но разорвать сцепку тел не спешили. — Рэй не откажет мне в праве на свою женщину и собственных детей, — наконец, вымолвил Марэк, и укрепил ладонь на талии льнущей с поцелуем девушки. — Я же сумел, и принял его выбор? Голос гривастого не дрожал более. Близкий к отчаянию молодой воин решительным движением привлек Рушу к груди и накрыл губами девичий мягкий рот, ловя и впитывая вырвавшийся невольный тонкий чуть испуганный всхлип, нежданно обретая во вкусе отдающейся самки уверенность и силу. Тепло будущей матери поколений робко просочилось через шерсть и кожу в успевшее схватиться ледяной коркой сердце изведавшего измену и предательство парня, осело внутри — и согрело надеждой, поманив ладони тяжестью грудей и пахнущих молоком и бесконечной нежностью младенческих влажных хвостатых попок. Жизнь бывшего бандита и бывшего раба, а теперь — свободного охотника, вдруг обрела вполне определенную цель. Пока Руша и Марэк пили свой первый животворящий поцелуй, в глубинах каменного, притулившегося на склоне горы дома объяснялись мать и дочь. Разговор драконих происходил на повышенных тонах. — Ты с ума сбрендила? — почти кричала утратившая обычное спокойствие Раная, сминая в повлажневших пальцах подол рубахи. — Сначала с Рушей кувыркалась, а теперь — замуж за ЭТОГО? Да он же поленом стукнутый! Его кот нагибает, как душа восхочет, в рот и в зад имеет! У тебя гордость есть вообще, чужой подстилке колешки раздвигать? Виля фыркала, скрестив руки под уже начавшей набухать для растущего в потайных глубинах живота малышонка грудью, красная и злющая, несогласная. — Рэй — не подстилка! — убеждала в ответ по уши втюренная в степняка… хм… несколько беременная от него и, увы и ах, просяная лепешка, ужо совсем не девица. — Он любит Мара, а с любимым по-всякому сладко! Мама, прекрати! Не оскорбляй моего жениха, не смей! Измотавшая тревогами сердце женщина заломила пальцы, чуя полное бессилие оградить ненаглядную глупышку от непоправимого шага. — Виленька, — почти простонала она стиснутым рыданием горлом. — Очнись! Рэй и ты — не пара! Рыжуха лишь бровкой шевельнула, избегая материнского объятия. — А почему, мамочка? — осведомилась, поджав пухлые яркие зацелованные с утра степняком губки. — Чем именно Рэй плох, объясни? Фигурой не вышел, ростом? Или уродище рябое, кривенькое? Плюс охотник, и воин от духов, голодать не заставит, к тому же — нашей крови, крылач… Раная скрипнула зубами и в отчаянии долбанулась затылком о стену. Бесполезно, хоть черепушку перед дочерью разбей да мозги по ковру серой тряской кучкой вывали — ослепла та и оглохла, одним Хорэем дышит… — Я люблю Рэя, мама, — страстно вскрикнула юная «повелительница небес», обхватывая родившую ее шестнадцать зим назад темноволосую женщину повыше локтя обеими ладонями и ни на шерстинку не сомневаясь в собственной правоте. — И у нас будет ребенок, его и мой, а потом — еще детки! А что может Мар? Только пыжиться да членом махать! Раная стерла рукавом вспотевшей под мышками из-за переживаний рубахи выступившие по ресницам слёзы и обняла дочь. В словах упертой девчонки имелась-таки толика истины, оспаривать которую умудренная опытом зрелая дракониха не посмела — ибо власти у способной подарить дитя жаждущему стать отцом мужчине не отнимут даже великие духи. Сама когда-то так мужа отбила у соперника. Помнила плещущие не пролитым страданием сухие глаза того брошенного «за ради» ребенка несчастного юноши. И как тот потом в пропасть сиганул, не обратившись и не раскрыв крыльев, спасаясь от боли кровоточащего разбитого напрочь сердца, и валялся трепещущей между камней в последних содроганиях агонии сломанной куклой, не забыла. Вот и настигла расплата по грешку. Через Вилю. Получившая «добро» на брак с русой зазнобой рыжуха самоуверенно улыбалась в плечо притихшей матери, празднуя победу. Плевать было красавице, как на оставленных в степях Хорэем невесту и младенца, так, одинаково, и на чувства кота — с высокого-превысокого утеса, лишь о себе она, чудесная, думала, да о малыше, чьих шевелений пока не ощущала внутри. Ну, про Рушу, полюбовницу с детства, обеспокоилась еще, конечно, избалованная судьбой и родительским попустительством…