Львиными тропами

Ирис и Намата совместными усилиями уложили детей спать, а теперь сидели у очага и при его неверном свете разбирали стирку. Женщины невольно прислушивались к тихой перебранке за занавеской и не знали, смеяться или плакать. Появление в тшуми мальчишки-чужака, в качестве младшего супруга, так же, как и внезапное объединение до этого живших отдельно семей, обеих хозяек отнюдь не радовало, но дракошонка было жалко: затрахали его, похоже, бедняжку, Найр с Намаром — мама не горюй, на ногах не стоял. Только одна, последняя, надежда и осталась, что шаманкина знаменитая заднепроходная мазь хоть немного, да поможет… — Ай! — задушенно сипел в недрах жилища Котя, пытаясь, очевидно, спасти болящую пятую точку от чьего-то прикосновения. — Не надо там трогать! Нам, скажи ему! И голос Найра, тоже севший и хриплый, едва узнаваемый, с умоляющими нотками: — Но как же тогда намазать-то, Котинька? Намазать надо обязательно, и внутри тоже! Нам, да подержи ты ему руки, он дерется! По мнению женщин, с сопротивлением оборотень несколько запоздал, и попень от поползновений следовало защищать еще минувшим вечером, а не сейчас, когда ее, стертую в кровавые волдыри, лечить пытаются. И вообще, у обеих создалось стойкое впечатление, что крылатик на самом деле пострадал не столь сильно, как изображает, и просто пользуется, гаденыш, случаем покапризничать в объятиях любимых парней. Очень скоро выяснилось, что женщины были правы: в тшуми заявился, — без приглашения, между прочим, но с презентиком, молодец, — Хорэй. Одарив Намату и Ирис наполненным медовыми орешками свернутым из лопуха кульком, зеленоглазый воин немного поболтал со скучающими хозяюшками и прошел на родительскую половину, где сразу же развил активную деятельность по спасению друзей детства от издевательств младшего супружника. — Что за херня тут происходит? — громко возмутился парень. — Котя! Кончай маяться дурью и обернись, и сразу все пройдет! Эка невидаль, перетрахался… Пойманный на обмане юный летун повякал малость в собственную защиту, и заткнулся. — Не начинай совместную жизнь со лжи, — посоветовал собрату Рэй. — Ребята до правды быстро дознаются, и верить тебе перестанут. А хочешь ласки — просто ластись, вряд ли прогонят, коли любим… После чего перекинул хрипящего брыкающегося шатенчика через плечо и выволок под небо. — Оборот, бестолочь, — велел, наставляя мальчишке в лоб указательный палец. — Тудой, и сразу обратно. Быстро. Котя соорудил оскорбленную моську, подул губки — но старшего все-таки послушался. Намар и Найр наблюдали за своим крылатиком, давя улыбки и хмурясь одновременно. Разобидевшийся Котя казался парням чрезвычайно милым, а его чудесное исцеление нежданно обрадовало жаркими перспективами на грядущую ночь. — Просто перекинуться, и заживет, как не бывало? — напоследок, на всякий случай, поинтересовался львинен. — А если рана, или ожог? Котя зашипел на тянущуюся погладить по щечке ладонь лекаря и попытался шарахнуться, но Рэй не пустил. — Э-э-э, нет, — засмеялся красавец-дракон, подталкивая упирающегося шатенчика к гривастому. — Фыркать на мужа без повода — нехорошо. Най тебя от сердца понежить хочет, а ты зачем-то клычонки оскалил. Лучше его обними и поцелуй. Юный «повелитель небес» поразмыслил и последовал данному дельному совету. Прильнув к мощной груди львинена, глупыш повозился, окапываясь, убедился, что ему уютно, и вполне ожидаемо расслабился. Ни фыркать, ни шипеть чудоню больше не тянуло. — Вот и здорово, — одобрил поведение мальчишки Рэй, распрямляя плечи. Взъерошив по макушке русые пряди, парень пощурил мерцающие нечеловеческой зеленью очи и вздохнул. — Поздно уже, семья ждет, да и постирать я моим девочкам обещался. Пойду. И он удалился, ступая совершенно бесшумно, растворился в темноте тенью. На перекрестье тропок Хорэй столкнулся со спешащим куда-то высоким, совсем молоденьким плечистым брюнетом. Дракону уже доводилось встречать желтолицего несколько раз, и он знал, доброхоты просветили: раскосый красавец — бывший раб из пленных, уже несколько лун живет с Дари, на правах супруга, пусть и без круга крови, и зовется Анаем. Паренек был свободным, следовательно, заслуживал уважения, и русый приветствовал его взмахом кисти. Желтомордик глянул коротко, споткнулся — и отступил в сторонку, признавая за оборотнем право старшего. Когда Рэй уже удалялся, брюнет окликнул его. — Прости, если обеспокоил, — спросил юноша обернувшегося дракона. — Ты Дари нигде не встречал? Я его с сумерек ищу. Хорэй ответил отрицательным движением головы, но продолжать путь не спешил, уж больно встревоженным выглядел этот Анай. — Вы поссорились, что ли? — поинтересовался оборотень, невольно пришагивая к красавчику. Желтолицый помолчал, покусал губы, — яркие и пухлые, словно у девушки, — и вздохнул: — И да, и нет. Сложно объяснить с налёту. Рэй смотрел на готового заплакать мальчишку и вдруг понял, что уже никуда не идет, и стирке так и предстоит остаться сегодня не замоченной. Раскосого хотелось обнять, по-братски, и утешить, проведя ладонями по бокам, ощущая под тонкой тканью рубашки твердость и гибкость юного мускулистого тела. А еще у юнца, похоже, очень нежная кожа… Если вот прямо сейчас, вряд ли он сильно воспротивится… «Нет, — одернул распоясавшееся воображение оборотень. — Хватит с меня Мара и двух жен. С ними бы разобраться, не нужно мне чужого добра». …А Анай продолжал смотреть, влажно, чуть нахмурив идеальные, в разлет, черные, дугами, брови. Не понимал, глупышка, с чего русый незнакомец сбился с дыхания, и очарования своего не ведал, и от этого становился еще привлекательней… — Куда Дар обычно прячется, когда хочет побыть один? — спросил Рэй, усилием воли подавив накатившую из паха томную волну. — Пещера какая, или, может, любимая развилка на сосне у него есть? Я, когда маленький был, в повозке отсиживался, за бортиком, заодно из бочонка моченую бруснику таскал… Анай вздрогнул и воспрянул. — О! — искренне и звонко воскликнул он, широко распахнув ресницы, — длинные и пушистые, вот бы подушечкой пальца приласкать. — Спасибо! — развернулся на пятках и рванул в сторону повозок. Зверь в русом взрыкнул, требуя немедленно вернуть и завалить смазливенького юнца, и «повелитель небес», опять-таки мысленно, пристукнул его кулаком по приподнявшейся похотливой башке. «Не твое, — строго напомнил сам себе оборотень. — Нечего лапки тянуть. Потом как-нибудь». …А предательские ноги уже несли разохотившегося парня в след за желтолицым… Ведомый инстинктом Хорэй успел проскочить несколько десятков локтей, потом резко тормознул, ругнулся, едва не перекинулся, но удержался в человеческом облике, сплюнул в траву наполнившую рот густую горчащую слюну — и поволокся обратно к стойбищу. «Зараза раскосый… Ну так хорош…» Дари обнаружился в пятом по счету возке, шаманкином — спал, свернувшись калачиком между коробом корений и бочкой с грибами. Между острых коленей парнишки, прижатая к животу, грелась пустая пахнущая вишневой наливкой бутыль. Пегий, похоже, выпил ее всю, и теперь пребывал в блаженном пьяном беспамятстве. «Мэйра озлится, ежели узнает — жуть», — подумал перебравшийся через бортик Анай, пытаясь собрать тощенькое тело супруга в кучку. Дар обвисал тряпкой, лопоча нечто бессвязное, не сопротивлялся, но и не помогал совсем. Наконец, юноше удалось взвалить пегого на плечо. — И чего ты бесишься, чего тебе не хватает, — бормотал желтомордик, волоча любимую пьянь домой. — Задолбал уже своими выкрутасами. То скандалишь, то ластишься. Теперь вот бухать удумал, третьи сутки не просыхаешь. А мы с детьми, будто лишние… Нас всех побоку… Дар не отвечал из своего хмельного далека, да и слышал что-либо едва ли, болтая по низу растрепанной двухцветной головой. — Хоть бы вырвало, — злился до предела вымотавшийся с рассвета за хозяйственными хлопотами Анай, укладывая бесчувственного супруга у очага на одеяло. — Протрезвел бы, может, побыстрей… Завтра снова с похмельным возиться придется… Под руку желтолицего пролезла Касия. Увидев неподвижно валяющегося Дари, девочка пискнула и застыла, как вкопанная. — Най… — чуть ли не шепотом спросила она. — Он что, мертвый? Пегий дернулся, всхрапнул горлом, и снова затих. Анай привлек сестренку к себе. — Нет, лапочка, он просто очень крепко спит, — ответил юноша грустно. Девочка заерзала, прижимаясь плечиком: — А почему он хрипит? — Потому что пьяный. Касия недоверчиво качнула распущенными локонами — малышке за свою недолгую жизнь не довелось видеть настолько пьяных. — Наверно, Дари очень много выпил, да? — продолжала она пытать брата, сорвавшимся голосочком. — А почему? Свадьбы, вроде, не было никакой? Или у него болело что, и он так лечился? Помнишь, Мэй Самшику стрелу вынимала, а потом рану чистила, и его тогда напоила сильно? — девчонка недоумевала и пыталась разобраться в происходящем, опираясь на собственные не великие знания и опыт. Анай долго и странно смотрел в глаза сестре, потом выдохнул и кивнул. — Душа у нашего Дари болит, Касинька, — более чем печально ответил юноша, после недолгой паузы, пожевав губу. — Только лекарство он, увы, выбрал не правильное… Дар сидел на чурбачке возле входа: осунувшийся, нечесаный и землисто-бледный, он пялился в одну точку из-под припухших век, борясь с тошнотой. — Привет пьяницам! — радостно приветствовал его Найр. — Что, опять похмельем маешься? Пегий уныло опустил голову и вздохнул. Ему было стыдно. — Эх ты, воин, морковку тебе в жопу, — поморщился лекарь. — Хоть бы рожу умыл — смотреть противно. Или воды нет? Дар молчал. Крутящийся вокруг Миррик поймал кинутое гривастым ведро, понятливо подмигнул хитрым серым глазом и исчез, только босые пятки мелькнули. — Зачем пришел? — спросил пегий, старательно отворачивая мордочку. Он был мрачен. — На тебя полюбоваться, красивого. — А чего на меня любоваться? На жену свою вон любуйся, или на Котьку! Они у тебя свеженькие, чистенькие… — А ты — затоптанный и грязный, — с готовностью подхватил Найр. — И тебя никто не любит. Правильно? Дар пробурчал что-то неразборчивое — похоже, он был не согласен. Почти бесшумно появился Миррик с полным ведром. Найр попробовал воду — ледяная, и тихонько рассмеялся. — Значит, грязный? — спросил он весело, поднимая ведро над бывшим любовником. — Щас отмоем! И ловко опорожнил емкость пегому на голову. Похмельный паренек взлетел с пронзительным девчачьим визгом, как пчелой за попу тяпнутый. Кипя от негодования, он наставил на веселящегося лекаря трясущийся от негодования палец и проговорил, задыхаясь: — Ты… Ты… — Я, — с ухмылкой подтвердил львинен. — А что? — Ты меня облил! — Облил! — довольно подтвердил гривастый, выпячивая мощную грудь колесом. — А еще воды нет, я б попил? Сушняк — жуть… — До реки сходи — там много… — Дар не может, — ехидно напомнил с боку Миррик. — Он от похмелья кончается. Дари фыркнул и тряхнул мокрыми волосами; его гнев куда-то пропал, а лицо, наконец, приняло осмысленное выражение. — Мальчик! — велел Найр сыну Эриха. — Иди в тшуми и проверь, есть ли там винцо. Найдешь — неси сюда, с собой заберу. Понятно?! Миррик кивнул. — Тогда чего стоишь? Выполняй! — и, уже Дару, опуская зад на дровяную колоду. — Садись обратно, горе-воин, потолковать с тобой хочу. Как дошел до жизни такой? Давай, жалуйся, мне — можно, я ж не чужой, вроде! Пегий шарахнулся прочь и из удаления гневно засверкал глазюками. — Валил бы ты, не чужой, откуда явился, — посоветовал гордый сердцем парнишка. — Я тебя не звал, вообще-то. Миг, и львинен припрыгнул к ерошащемуся ежом юноше. — Не чужой и не уйду, пока меня не выслушаешь! — взрыкнул он весь в торчащих клочьях гривы, сгребая упрямца за костлявые плечики и хорошенько встряхнув — полетели с мотнувшейся пегой головы водяные капельки. Вновь взрыкнул, и потащил Дари за собой в тшуми. Парнишка отчаянно отбивался, но не ему, хрупкому телом, было противостоять мощи лекаря. Едва не сметя с ног Миррика, Найр втолкнул упирающегося пегого в пропахшие дымом темные недра жилища и буквально швырнул на войлоки. — Сядь уже и послушай, дурачье! — прикрикнул львинен, когда Дар попытался подняться. — А потом делай, что восхочешь — хоть повесься, хоть до смерти упейся! Дар открыл рот — возразить, и закрыл, стал вдруг очень-очень серьезным. — Говори, чего собирался, — велел звенящим непролитыми слезами голоском. — А потом исчезни, ради духов. Мало мне еще душу измотал? Найр сглотнул, лязгнул зубами — и неожиданно для пегого шустро опустился на колени. — Я хочу попросить прощения, малыш, — выдал гривастый воин, хрипло и сдавленно, склоняя перекосившееся страданием лицо, и его хвост заметался. — За то, как некрасиво бросил тебя зимой. Признаю — был последним гадом и сволочью. …Опешивший пегий дернулся, будто от пощечины, широко распахнул ресницы, и подавился слюной, закашлялся… — Я просто испугался тогда ответственности, — продолжал, между тем, львинен, разводя ушки в стороны. — Ведь ты ж не один был, с детишками… Взваливать на плечи такую ношу… Был не готов… И гривастый подавленно замолк. Прокашлявшийся Дари смотрел снизу, прижав губы кончиками пальцев. — А зачем круги вокруг кружил и с Намом цапался? — спросил юноша, сквозь задавленный стон. Найр фыркнул и отмер. — Любил, — пояснил, щуря зенки. — И бесился, что ты его от себя не гонишь. Хм, Дар взглядом прожигать тоже умел, однако! — А теперь? — А что теперь? — Приперся зачем? Все ж в прошлом уже, не вернешь. — Зачем? — лекарь почесал когтями кадык под гривой. — Тайну тебе открыть одну решил. Про Нама и меня. Про то, как ты супругу своему достался. Может, узнаешь, и перестанешь горькую пить, поймешь — никакая ты не шлюха, просто я — трус, любил и не женился, и жизнь так сложилась… — Я пригрозил Наму, что, если не отпустит тебя к Анаю, ночью перережу ему горло. Не дело ты творил, от семьи бегая, на половинки разрываясь, и счастья под носом видеть не желал. Ну, Нам и задержался в гостях, как велено было… Пегий смотрел долго и внимательно, не моргая, медленно покрывался алыми пятнами. — За меня, значит, решил, с кем мне миловаться, — наконец, глухо, сквозь всхлип, вымолвил паренек, и уронил на бедра руки. — Собака на сене, сам не «ам», другим не дам. Молодца. Одобряю. Он плакал одними глазами, крупные прозрачные слезы переливались за края нижних век и срывались на щеки, бежали, расчеркивая кожу влажными дорожками. — Дурак ты, лекарь, — пегий смахнул влагу быстрым движением кисти и встал. — И — спасибо за проявленную заботу. — Уходи, — попросил, указывая на кажущийся ослепительно-ярким на фоне темной стены жилища дверной проем. Послушный жесту хозяина, Найр вышагнул из тшуми, и за его спиной с шорохом опустился кожаный полог, отрезая оставшегося внутри парнишку от мира.