Львиными тропами

С утра трижды обрыгавшая кусты Виля пребывала очень не в духе. Беременная дракониха уже успела переругаться с обоими мужьями и Рушей, проревелась, наоралась до хрипа, но пока не угомонилась, продолжала воевать с собой и окружающим миром. Преодолевающая накатывающую тошноту, рыжуха плюнула на отсутствие обеда, сцапала с оружейного колышка лук и колчан стрел и гордо удалилась к реке, палить по гусям-уткам. Удерживать красавицу не стали, перевели в облегчении дух, только Руша глянула в след осуждающе, и с сожалением. Черную львиню тоже уже посещали первые приступы дурноты, но она держала себя в руках и не срывала плохое настроение на родных и любимых… — Дай лучше я схожу, — остановил ухватившую пустые ведра гривастую жену Рэй, — Рушэ-ум, не надо тебе тяжести таскать, побереги деточку. Руша взглянула на русого с удивлением, и оборотень, потрепетав ноздрями, охотно пояснил: — У тебя запах изменился. Парень сбегал за водой к реке и вернулся, но не один — следом, мрачный и насупленный красивым лицом, топал Анай. — Мар, — позвал «повелитель небес» колющего дрова львинена. — Тут к тебе гость. Кот прянул ушками, — мол, слышал, — мощным ударом расправился с установленным на колоду сучковатым чурбачком и обернулся корпусом. — Доколю, не беспокойсь, поговорите, раз нужно, — кивнул Хорэй, перехватывая у мужа топор. Львинен улыбнулся в ответ на лучезарную улыбку любимого, звонко прихлопнул ладонью по его оказавшейся в пределах досягаемости заднице и ухмыльнулся в глаза засмущавшемуся Анаю. — Ты ведь тот парнишка, который с Дари живет? — спросил, слегка муркнув горлом. Желтоморденький юнец вспыхнул румянцем и стал еще миловидней. Марэк, прищурив веки, обозрел чудо, оценил потрепанный общий вид и заметную даже с расстояния усталость, залегшие под глазами темные тени, фыркнул в распушившиеся усы и велел: — Отойдем-ка, дружочек… И поманил за собой, в тшуми. — Садись, — сказал. — Завтракал, или не довелось пока? — Завтракал, спасибо, — буркнул Анай, опускаясь на икры у едва тлеющего очага, и его желудок громко заурчал в тишине жилища, утверждая обратное. Марэк зыркнул зелеными кошачьими зенками, потянулся и достал из-за спины не очень большую корзинку с лепешками, кувшин молока. — Пей, свежее, — приказал он жмущемуся гостю, чуть ли не силой всовывая в его руки наполненную белой пенистой жидкостью кружку. — Хлеб бери. Да бери уже! Желтомордик вздохнул, пораздумывал пару ударов сердца, плюнул на условности и жадно вонзил зубы в еще теплую пахучую лепешку. Кот одобрительно смотрел, как мальчишка жует, потом спросил: — С детьми что, или с Даром? И почему голодный носишься, жрать дома нема? Анай, почти подавившись, заглотил здоровенный кус печеного просяного теста, торопливо запил молоком и вскинул голову. Гривастый быстрым движением стер с верхней губы брюнета белую полоску «усов», заодно проверив уколовшимися подушечками пальцев — не брит, не примерещилась щетинка, и дернул по войлокам хвостом, повысил голос: — Говори уже, чего пришел! Не позавтракать же, вестимо! Желтомордик мягко, но решительно отстранился от нежданно привалившей ласки, раздул изящные ноздри и ответил с заминкой, вопросом на вопрос: — Это правда, что ты и Дар были любовниками? Марэк с напускным равнодушием отломил от лепешки и сунул в рот комок мякоти. — Не совсем верная информация, — вякнул, взъерошивая гриву. — Дар был моим постельным рабом, мне его подарили в развлечение, и просто делал, что велели. Его желаний никто не учитывал. Анай скептически, очень по-мужски вздернул бровь, и кот восхищенно задохнулся. А потом желтолицый юноша добил, выдвигая подбородок, крепкий, совсем не девичий и слегка квадратный, с ямочкой, и львинен едва не застонал от переизбытка чувств. Супруг пегого отставил наполовину опустевшую кружку. — Люблю сказочки, — заявил он, холодея зрачками, хмурясь на призывное, невольно изданное гривастым собеседником мурчание. — Особенно страшные, перед сном, — и добавил, негромко и с достоинством, но отчаяние все же сумело прорваться в его голос и зазвенело натянутой струной. — Мар, я пришел не ревновать и не махаться кулаками. Мне нужна помощь с Даром, моим мужем, которого я люблю: он мозгами поехал, четвертые сутки вином наливается и чушь несет. Может, ты сумеешь его вразумить, по старой дружбе? …И ведь мальчонка не был драконом… — Я попробую, — просто сказал потрясенный исходящей от темноволосого аурой силы Марэк. Мохнатый воин очень надеялся, что сумел скрыть возбуждение. Анай впервые с начала разговора улыбнулся, одними губами, и вскочил. — Дари сейчас дома, — сообщил юноша, оправляя рубашку. — И пока еще не пьян в дрова. Но к обеду уже вырубится. Так что… Кот закивал и нервно сглотнул. Встать для него сейчас было невозможно. — Не обмани, — вымолвил желтомордик, и его рассеянный взгляд скользнул по фигуре львинена, с задранными коленями. Соблазн ушел, а кот остался. — Мдя-я-я, — протянул гривастый бандит, когда гость удалился и точно не мог его услышать. — Даричка совсем ослеп, что ли? Абсолютное сокровище без надзору гулять выпускает… Рэй с порога понаблюдал за передергивающим кулаком супругом, кривя рот в презрительной гримасе, потом неслышно подошел сзади и обнял. — Замечу, рядом с пацаном крутишься — убью и яйца отрежу, — нежно посулил оборотень прямо в ухо любимому, обхватывая его ствол кольцом из пальцев. — Ясно? Поцелуй кочевника обжег страстью, и кот ответил — исступленно и с готовностью, потянул своего ненаглядного, грозного, вполне реально могущего и покалечить в гневе «повелителя» на одеяло… — Это ты… не понима…ешь! — убеждал, заплетаясь о зубы языком, Дар, со спальника. — Меня родной… брат… продал… Родной! В постель суте…неру-у-у! Анай притянул размазывающего по щекам слёзы любимого поближе и уложил его нетрезвую головушку к себе на плечо. — Я понимаю, — терпеливо возразил юноша, — понимаю. Но это когда было-то? Почти три года назад! Тогда б и напивался, по факту. А сейчас зачем? Пегий развсхлипывался с новой силой. — Я — шлюха, — громко объявил он. — Гаремная, да… Меня и втроем имели даже, вот… так. И, ты знаешь, — парнишка икнул и завозился в попытке сесть самостоятельно, — мне нравилось… Я стонал, и «еще» просил… Анай вполне мог обойтись и без откровений супружника, но как заткнуть его, не знал. Возможно, Дари помог бы сейчас сеанс внутреннего массажа толстой палкой по узелку удовольствия, но, во-первых, вокруг крутились дети, а во-вторых, желтолицый слишком отупел от усталости, чтобы думать об этом «во-вторых». А пегий продолжал буянить. — Как ты можешь меня целовать, я же такой… грязный, фу-у-у? — сквозь рыдания вопрошал пьянь, и, подтверждая собственные слова, кивал с риском грохнуться. — Тебе не противно… меня целовать? От уверений Аная в обратном паренек отмахивался, упрямо твердил, словно заведенный: — Грязный… Даже Найр от меня отказался… побрезговал… и Намар…свежачок себе взял… лапочку… оба… На справедливое замечание мужа, что валеный сразу двумя парнями Котя теперь тоже… хм… как бы, не девочка, пегий совсем распсиховался и заявил: — Вот! Значит… ты подтвердил! Я — шлюха! Спорить и доказывать что-либо ушедшему в самоуничтожение красотуле не имело смысла, но Анай не сдавался. Юноша обнимал любимого, и шептал ему ласковые слова… Бесполезно, Дар не слышал. — Шлюха, — бормотал, скребя кожу предплечий обгрызенными до «мяса» ногтями. — Не отмоюсь никогда… В конце концов у невыспавшегося, толком с утра ничего не евшего и безумно юного желтолицего сдали нервы. — Еще раз назовешь себя шлюхой, — пригрозил он пегому, — поверю. И продам на хуй. Задолбал хуже дятла, одна и та же песня четвертые сутки! На этот раз Дари, чудо прям, расслышал и понял почти все из сказанного другом сердца в запале. Обалдело похлопав ресницами, паренек прихлебнул винца из кружки, растер по мордашке смесь слез и соплей, выпрямил спинку и заявил: — Продава-а-ай! Моей натуры это не изме-е-енит! …И Анаю сильно-пресильно захотелось прибить зануду на месте… — А вот и покупатель! Ма-а-аррр, милый, купи-и-и меня-я-я, пожа-а-алуйста… в свой гарем… я вкус…ные лепешки… пеку-у-у… Вошедший львинен постоял, любуясь бывшим любовником, хлеща взбесившимся хвостом по икрам, и опустился рядом на корточки. — Даричкэ, — позвал он ласково, беря в ладони опухшее от беспрерывных рыданий остроскулое лицо парнишки. Дар встрепенулся и обхватил руки львинена по запястьям неверными трясущимися пальчиками. — Най не верит… что я… грязный…шлюх, — сообщил парнишечка горестно в прищурившиеся зеленые кошачьи очи. — Я ему… говорю… Кот аккуратно, ногой, отодвинул подальше кружку с вином, фыркнул — и вздернул пегого вверх. — Не ори, Дарэ, — вздохнул гривастый. — Хватит в вине топиться, оно тебя не очистит. Пегий протестующе взвыл и замолотил кулачками в мощную грудь удерживающего его воина. — Пусти… урод! — потребовал. Марэк отодвинул от себя буяна на вытянутых руках и подвесил, удерживая под мышками, в воздухе. — Ты же просил тебя купить? — осведомился гривастый холодно, и зашипел — Дар пнул его в бедро. — Ну, я и покупаю. Прямо немедленно. Уже купил, считай. А после — в речке сполосну, в водичке холодненькой, отваром успокоительным напою, и ты поспишь: мне хмельные рабы в хозяйстве без надобности. Договорились? Пегий всхлипнул, и обвис. — А как же Най? — спросил пьянь очень неуверенно, с паузой, и даже, вроде, чуток протрезвел. — И дети все… Им без меня… никак! Я Эри поклялся! Кот прянул ушами и выдал длинную фразу на незнакомом Анаю языке. Дар округлил побелевшие глаза, поспешно замотал растерзанной сальной головой, ответил на том же языке, и прильнул, закрыв лицо ладонью. — Полотенца бери, одеяло, и за мной, — глухим шепотом приказал ошалело смаргивающему желтомордику львинен, перехватывая притихшего пегого поудобней. Через четыре лучины Дар крепко спал, завернутый в меховой кокон, у весело потрескивающего очага, в обнимку с замученно отключившимся Анаем, а Марэк, музыкально напевая под нос, тут же варил кашу голодным детям. Ирма и Касия помогали на правах хозяек, Мав и Миррик таскали воду, Мяви нянчил Сарши. — А что ты сказал Дару, что он так испугался? — наконец, решилась спросить львинька, помешивая в котелке ложкой. — Обозначил ему цену на ближайших торгах, в козах, как порченной пьющей шлюхе, — буркнул кот с нехорошим клыкастым смешком, и отвернулся. — Только и всего. Ну, он и выбрал, соответственно… свободу. Больше дети гривастому вопросов не задавали, чуяли — не в духе воин.