Львиными тропами

Дракон приземлился перед тшуми, словно бухнулся — с надсадным всхрипом, тяжело, взметнув облако едкой пыли, и забил крыльями. Летуна ждали: не успел он толком перевести дыхание, как из недр кочевничьего жилища выскочил высокий черный львинен, на ходу обтирая испачканные в муке руки о полотенце, и тут же потянулся к пересекающему грудь зверя, удерживающему поклажу ремню — наполненные водой бурдюки. Гривастый завозился, пытаясь расстегнуть заевшую пряжку, а гигантский серый ящер тем временем опустил ему на плечо рогатую голову. Любой, разбирающийся в драконьей мимике, сейчас уверенно бы сказал — жуткая серая чешуйчатая тварюга очень рада встрече и улыбается, устало и счастливо. Даже, пожалуй, влюбленно. Наконец, львинену удалось расстегнуть упряжь, и «повелитель небес» с едва слышным стоном облегчения осторожно спустил ношу на траву. — Не поверишь, — пробасил он. — Лямка под животом натерла. Аж огнем жжет. Гривастый трепетнул ушками — и небрежно чмокнул измученного седьмой с утра воздушной ходкой оборотня в теплые влажные ноздри. — Не ной и перекидывайся, — посоветовал мохнатый красавец. Рэй, — а дракон был именно Рэем, — прикрыл на мгновение глаза, взрыкнул, и прижался к любимому обнаженным покрытым испариной, уже человеческим боком. — Одежда моя где, дай? — попросил, потираясь щекой о вздувающееся каменными буграми мышц плечо мужа. — Стремно ж голым задом на все стойбище сверкать. Марэк немедленно облапал названную парой часть тела жадными ладонями и помял, а потом отпустил, с выражением сожаления. — Ох, совсем ты отощал, — заявил он. — Потискать нечего, — и, жмуря веки, — голодный, небось — жуть? Хорэй кивнул, мерцая снизу расширенными в сумерках зеленым зрачками. — Не то слово, — подтвердил парень. — Целиком овцу сожрать готов. — Прямо с костями? — И со шкурой, — не менее лукаво подтвердил оборотень с зевком. — В шерсти, не опаленной. Он и в правду зверски проголодался. — Сполоснешься? Русый вновь кивнул, уже менее уверенно, и обозрел валяющуюся на земле гору с таким трудом приволоченных бурдюков драгоценной влаги, размышляя. Жажда чистоты поборолась в нем с желанием сэкономить несколько глотков воды, и победила, частично.  — Оботрусь полотенцем, — решил крылач. — Воняю — фу. Марэк развязал горлышко одного из бурдюков и аккуратно намочил тряпочку, стараясь не проливать лишнего. Львинен наблюдал, как оборотень приводит в порядок шкурку, потом натягивает портки с рубахой, и плотоядно облизывался. — Пока не поем — и не мечтай, — остановил супруга Хорэй, уставив брови домиком. — Да и устал я… Может, попозже, ночью или завтра? Русый не лгал — он чувствовал себя вымотанным напрочь и желал лишь поскорее набить чем-нибудь пустой бурчащий желудок, упасть, и спать, спать, крепко и долго… Покончив с умыванием и одеванием, «повелитель небес», зевая с риском вывихнуть челюсть, бездумно закинул полотенце на перекладину козьего загона, просыхать, и одна из рогатых не медля уцепила тряпку в рот с целью пожевать. — Кыш, зараза бодливая! — прикрикнул Марэк на животинку, кидаясь спасать ценную в хозяйстве вещь. Коза шарахнулась с испуганным меканьем. Отвоевавший имущество кот мяукнул в спину забившейся в самый дальний угол загородки дуре, погрозил ей издалека немаленьким кулаком и опустил вздыбившуюся было гриву. — Идем, родной, — окликнул задремывающего с открытыми глазами русого. — Покормлю, да ляжешь уже. Хватит с тебя на сегодня активности. Рэй вздрогнул, очнулся и захлопал осоловелыми веками. — Да-да, — пробормотал парень. — Пошли. Быстро заглотив миску мясной каши, оборотень тут же, у очага, растянулся на одеяле и почти сразу задышал глубоко и ровно. Марэк чуток полюбовался на спящего, чмокнул в висок, и вынес грязную посуду на улицу. Поставив ее у стены тшуми, львинен накинул сверху кусок мешковины, от мух, вздохнул в усы и направился к соседям, узнать, как дела у раненого Намара. Сидящий у постели мужа, с шитьем в пальцах, Котя поднял на вошедшего покрасневшие опухшие глаза. — Опять ревел? — шепотом, чтобы не потревожить больного, спросил кот, опускаясь рядом с дракошонком и мягко обнимая того за ссутуленные острые плечи. Юнец коротко кивнул и опустил бледненькое, расчерченное влажными дорожками личико: несчастный, расстроенный, осунувшийся. — Жар не спадает, — ответил он, тоже тихо. Марэк принюхался, и скривил нос: от разметавшегося по спальнику кудряша явственно несло гниющим мясом. — Рана у него вся черная, — пожаловался гостю Котя. — И плечо пухнет, пухнет… Гривастый развел в стороны ушки и булькнул горлом: — Что Мэй говорит? Шатенистый оборотень всхлипнул, и промолчал. Беспомощно привалившись к кошарьему боку, придавленный горем крылач смотрел снизу в сочувствующее черное лицо мохнатого друга, и плакал, ронял по щекам слезы, сотрясаясь беззвучными спазмами. — Нам не умрет, — сказал мальчишке Марэк с уверенностью, которой не испытывал. — Он сильный, он обязательно поправится. К тому же, ты и Намата его держите. И дочки. — И дочки, — шмыгнул из ноздрей соплями Котя. — Конечно. С родительской половины выскользнула Ирис. — Привет, Мар, — сдержанно поздоровалась жена Найра, складывая руки на выпирающей под платьишком округлости беременного пузика. — Пить-есть хочешь? Кот не успел ответить — Намар застонал и пошевелился. — Жарко, — забормотал раненый парень. — Водички… Юный оборотень подорвался, подхватил с войлоков кружку и приблизил к растрескавшимся сухим губам возлюбленного. — Вот, — залепетал мальчишка. — Вот вода… Свежая… Кудряш жадно глотал, дергая кадыком, часть воды проливалась мимо его рта и струйками стекала по колючему от трехдневной щетины подбородку. Утолив жажду, молодой охотник обессиленно откинулся обратно на одеяла. — И ты тут, отец, — пробормотал сипло, страдая, обводя собравшихся вокруг постели мутным расфокусированным взглядом. — Мать зачем бил? — задохнулся, похрипел и закончил. — Лучше б рыбу сходил половил, жрать нечего… Котя передернулся и ловко уложил бредящему парню на лоб мокрую тряпичку. — Спи, радость моего сердца, — сквозь всхлипы заворковал крылатик. — Спи, пожалуйста… Намар оттолкнул заботящуюся тонкую руку. — Не смей лапать, не твоё, — заявил, — я Котю люблю. …Кудряш, похоже, не узнавал младшего мужа… — Побрить б его, — вякнул Марэк со своего места. Ирис мягко опустила ладошку на макушку львинена и погладила гривастого между прижатых ушек. — Не дается, — горько мяукнула она. — Пробовали уже, неоднократно. Драться начинает, кричать… Кот фыркнул. — Шаман нужен, — проговорила львия, жена лекаря. — Срочно. Но, кроме Мэйры, другого шамана в стойбище не имелось… Марэк все-таки сумел побрить раненого, пусть и порезал ему пару раз подбородок, заодно помог Коте обтереть обильно потеющего парня влажной тряпкой, и потопал к еще одному умирающему. Идти не хотелось, но не оставлять же Дари в беде? Наверняка ж занятый уходом за мужем пегий ни дров не колол, ни ужин не готовил, и вся семья голодная сидит, при масляных светильничках. Разумеется, кот оказался прав… — Я не знаю, что дальше делать, — лепетал Дари, закрывая ладошками низко опущенное опухшее от беспрерывно льющихся слез лицо. — Не знаю… Он слабый совсем, и все больше и больше слабеет… Как остановить это проклятое кровотечение, Мар? А еще он горит весь… Голосок пегого безнадежно сорвался, и паренек замолчал, захлебнулся душевной мукой. Кот бесцеремонно подгреб бывшего любовника поближе и почти насильно усадил к себе на колени. Дар не сопротивлялся, колотился крупной дрожью. Жалея несчастного, гривастый гладил его по волосам, по выпирающим крылышкам худеньких лопаток и, едва касаясь, целовал в лоб и виски. — Отвар Найра не помогает, Марэ, — стонал пегий, вцепляясь в широкие плечи обнимающего львинена ледяными скрюченными пальчиками — наверняка, синяки потом останутся, а, плевать. — Мэй беременная… Где взять шамана, без шамана Най умрет… А Анай и в правду умирал — истекал кровью из пробитого обломком ребра легкого, метался по скомканному одеялу, выхаркивая клочьями алую пену. Найр провел покалечившемуся во время селя юноше операцию уже трое суток назад, удалил острый кусок кости, но… А теперь еще и жар… Совсем плохо. — Я люблю Ная, Мар, — безнадежно всхлипывал Дари. — Люблю, понимаешь? Если он… Я не стану без него жить… Марэк чуял — пегий не лжет. Вскроет вены, перережет себе горло, повесится, утопится, в конце концов. Хотя нет, утопиться у паренечка не получится — реки-то больше нет… Но, как бы он ни самоубился, шестеро детей осиротеют. — Шамана, — рыдал Дари, колотил кота кулачками в бока и скулил тонко, на одной ноте, жутко, жалко. — Мар, найди шамана! Придумай, откуда его взять! Марэк кривился, — пегий бил весьма больно, — и думал. Крепко думал, аж мозги гудели под черепом, до головной боли. И вдруг львина осенило. — Я знаю, где есть шаман, — мяукнул мохнатый парень, оживая. Он аккуратно снял с колен задохнувшегося надеждой пегого и нежно взял в ладони его дрожащий острый подбородочек. — Утром привезу, клянусь собственной мужской сутью, — сказал кот. — Не плач, родной. Дари посмотрел опухшими мокрыми глазами — и поверил другу. Сразу и безоговорочно. Парнишка слишком хорошо знал это выражение морды лица гривастого: горы башкой снесет и степи голыми руками перероет, но доставит. Горы. Горы?! — Пойду будить Рэя, — вздохнул Марэк, вскакивая. — Пускай летит за Вэйаром. Прямо немедленно. Кот быстро наклонился, чмокнул воспрянувшего духом Дари в кончик зарёванного носа, потрепал по растрепанному, торчащему на макушке двухцветному воинскому хвостику и умчался осуществлять задуманное. Дар посидел еще чуток, ломая руки, вытер рукавами слёзы, горячо, молча, из глубин сердца помолился всем духам на свете и вернулся в тшуми, к захлебывающемуся кровавыми пузырями Анаю. Теперь — лишь ждать…